class="p1">Собралось нас до двадцати четырех человек. Некоторые — Диомид Кожевин да Володя Марков — пришли арифметику повторить. Брат Алексей на дом уроки брал и проверять учителю носил.
И все мы так весело ходили в школу, будто малые ребята. Пораньше придем — в домино да в пешки играем, кто может — газеты читает. В перерыв пляски подымем. Старухи и те сидят, улыбаются.
Выбрали меня старостой, чтобы за порядком следила, так я сама тянулась и других подтягивала. И как-то я все с первыми, шла, а не с последними.
Когда письму учат, учитель с моей тетрадки всем велит пример брать: чистенькая она да аккуратная. По арифметике у меня цифра под цифрой написаны ровные, прямые, как свечки стоят, одна другой не кланяются.
— Вот, — говорит учитель, — тетрадку любо-дорого в руки взять.
К Новому году напечатали про нас в нарьянмарской газете «Красный тундровик». Пятерых учащихся в заметке похвалили, и первая фамилия — моя.
Любила я чтение. Читаю как-то на уроке рассказ про горькое замужество. И будто там моя участь описана, будто кто-то знал обо мне. Там тоже сразу после венца начал муж пить да драться. Захотела она уйти от мужа, а мать ей говорит:
— Нельзя божий закол нарушить.
К отцу пошла, расплакалась, и отец так же говорит. Снова ее муж тиранил. А когда ушла от него, муж прибежал за ней с вожжами.
А только уж иное время было. Схватила жена вожжи и говорит:
— Теперь не прежняя пора жен бить.
Не могла я тот рассказ до конца дочитать. Обидно мне показалось за свою судьбу. Расплакалась я.
Женки говорят учителю:
— Не давай ты ей читать такое. Это ведь ее жизнь описана…
В другой раз Лукея читала рассказ про то, как одна молодая женка родила незаконнорожденного. На улице все обзывали ребенка не по-хорошему. А после революции ее сын выучился в высшем учебном заведении и почетным человеком стал. А у Луке и как раз тоже есть незаконнорожденный сын, и так же его прежде обзывали.
— Ну, — говорю, — Лукея, про таких, как мы с тобой, эта книга и писана…
Узнали мы из книг про то, как Ленина и революционеров в ссылку ссылали, как революция проходила, как народу земля и фабрики, и заводы, и все богачество Советской властью отдано. Читаем мы да Советскую власть прославляем:
— Вот это власть: все для народа.
Учение шло неплохо. Начали мы деление проходить. Я на уроке по девятнадцать примеров без ошибки делала. Таблицу умножения не хуже своих сыновей знала. Павел меня за это математиком звал. Бывало, что со мной в школу ходил, слушал, как мать учится. Я еще и другим помогала пример, а то и задачу решить.
Узнали мы про животный мир, про растения, узнали, как руды, уголь, соль добывают, как торф зародился, в каких состояниях вода бывает. И все нам удивительно.
Рассказывал учитель анатомию человека. Многого мы раньше не понимали, а тут как глаза открылись. Книга да учитель каждый день нас все выше подымали. Ну уж и слушала я учителя, боялась слово пропустить.
Проходили мы и географию. Узнали, что за Печорой есть еще другие реки, кроме нашего моря — другие моря, кроме нашего Нарьян-Мара — еще множество городов.
В политчас объясняли нам про наше Советское государство, про другие государства, про то, из-за чего там безработица, из-за чего кризисы. Поняли мы, что дала народу наша партия. Эти уроки мне самые любые, я все силы на них отдавала: дома в каждую минутку свободную их готовлю. Взгляну в книгу да поразмыслю, про что учитель говорил, и все у меня в мыслях ясно станет.
Однажды объяснял нам учитель, как кулаки народ эксплуатировали. Спрашивает Якова Кожевина, а тот хвалить кулаков начал:
— Пили-ели у них досыта, одевали-обували хорошо.
Он в работниках только один год жил в Пустозерске у Кожевиных, и то из уважения к родне, а неволи ему вовсе не было в работе жить.
Учитель головой качает:
— Не наши это слова.
Встала я, затрясло меня всю, не сразу и слова нашла. Потом повернулась я к Якову:
— Кулаки — племя самое злое, самое вредное. Я полжизни им отдала, так знаю, каковы они. От нашей работы барышами они пользовались. А что кормили да одевали, так опять для своей же пользы: голодный немного наработает.
После этого я смелей выступать стала. И женки понемножку за мной осмелели. Спросит их учитель, они стараются рассказать как надо.
Вот и Таисья Маркова однажды явилась в школу.
— Примайте меня с хлебом да с солью, пришла, коли не прогоните.
— Молодец, — говорит учитель. — По-ударному займись, так и других настигнешь.
Решили мы к Первому мая подготовить школьную стенгазету. Я три заметки написала. В первой похвалила учителя. Во второй заметке Анну Сергеевну прохватила за то, что колхозную кобылу опоила. А в третьей заметке Таисью Маркову продернула. Та на скотном дворе проспала, коровы из хлева вышли и сено топтали. И нарисовано было, что на печке спит она. Ох, и ругала она меня:
— Активница-то наша научилась на наше горе заметки писать. Лучше-то того, может, ничему и не научится, тем станет и голову кормить.
Первого мая украсили мы школу, оклеили, лозунги развесили. Всех колхозников на демонстрацию пригласили. Это была первая демонстрация в Голубкове. Врат Константин выступил с докладом, учитель тоже, а потом и я сказала:
— Товарищи! Поглядите, как мы сейчас живем. Нам школу дали, учителя прислали, всякую помощь оказывают. Только самим надо иметь желание. Можно и дальше учиться: дороги широкие открыты.
Константин глядит на нас, женок, усмехается.
— Вот, — говорит, — у женок и добры речи нашлись. Ум у вас не волк съел, толку хватит, вот и налегайте, науку одолевайте.
В ту зиму мы в школе программу трех лет прошли. Под весну приехало начальство испытания проводить. Слушали и были довольны. Отметки мы получили «хорошо» да «очень хорошо». Только за письмо многие «посредственно» получили: непривычны еще были наши огрубелые руки к перу.
3
Меня в колхозе на тяжелую работу не посылали. Когда надо, пошлют дров для маслозавода напилить. В великий пост готовим сети: вяжем да садим их. Больше всего я пущальницы[9] из тонких суровых да из катушечных ниток любила вязать. Это самая легкая, сидячая работа, чистая, как пером пишешь. В колхозе их многие сотни в запас нужны. Одни издержатся, на смену новые вяжем.
Сижу я у себя дома в теплой избе, иглой о доску щелкаю да не во весь
