пузо толстое да казна в кармане густа.
Нынче люди шли как на праздник.
В день выборов поднялись пораньше, чтобы до указанных часов все дела справить. Принарядились и пошли на избирательный участок.
— Какой праздник-то у нас! — говорю я женкам. — Прежде пасха за год первым праздником считалась, а нынче у нас выборы за весь век первый праздник наш.
Провели мы его с великой радостью.
Неделей раньше подобрала я женок поголосистей, уговорила в праздник песни петь. И вот мы затянули песенку. Новых песен, кроме частушек, еще не знали мы, так старинку-матушку прихватили.
Попели мы проголосных песен, потом на игровые перешли.
И снова я призадумалась: время новое, а песни старые. Не о том поем, что на сердце лежит. Старые песни не подходят, а новые не сложены. Про выборы пропеть охота, вот и свои своедельные частушки в ход пошли:
Петухи уже пропели,
Ой, подружка, скоро свет,
Выходите спозаранья
Все на выборы в Совет.
Да частушка песню не заменит, не распоешься.
После выборов не могла я найти покоя: захотелось мне песню спеть, свою песню, какую душа подсказывает. Денно и ночно об одном думаю: как бы мне песню сложить да как бы ее на люди вынести. Рассказать ли мне, описать ли мне — не знаю, не ведаю. И столько я мучилась с этой затеей. Не знаю, как за дело взяться. С кем бы мне обсудить да посоветоваться? Ни брату родному, ни другу ближнему рассказать про свои мысли я не могла: они не больше меня знают да понимают.
И решила я выбрать как-нибудь время, пойти в Оксино и поговорить там с грамотными людьми. Думала я поехать к моей знакомой Надежде Николаевне Морозовой. Она, как и я, из простых людей, работала в райкоме партии. Полгода назад приходила она к нам в Голубково с докладом, ночевала у меня и хорошо со мной поговорила, без гордости. Совсем я собралась пойти к Морозовой, да из-за дела со дня на день все откладывала.
8
Однажды дежурю я в хлеве, приходит невестка Серафима и говорит:
— Моя Паша из Нарьян-Мара приехала, а с ней какой-то мужичок. И чего-то он у Паши про тебя все расспрашивает. А сейчас меня за тобой послал.
Паша, Серафимина дочь, работала в Нарьян-Маре в типографии наборщицей.
«Кого такого, — думаю, — она привезла? Наверно, скотом интересуется».
Да как была в халате, так прямо и пошла. Прихожу, у Паши сидит человек в лыжном костюме, что-то пишет. Поздоровались мы, и начал он сказывать, зачем приехал.
— Фамилия моя Леонтьев. Записываю я, Маремьяна Романовна, вашу печорскую старину. Печора песнями богата, былинами. А то есть еще люди причитать хорошо умеют. Не знаешь ли ты таких людей в Голубкове? А может и сама ты кое-что знаешь?
Леонтьев работал в окружной газете «Красный тундровик», и там Паша Голубкова уже рассказывала ему про меня, что я — песенный человек.
Я не отказываюсь. Когда он спросил, какого я происхождения, я отвечаю:
— Не кулацкого, а бурлацкого. Песенная книга-то у меня не мала, только на старые песни у меня что-то удача стала сдавать. От плачей я отстала; по новой дороге пошла, так и слезы забыла. Последний свой плач я три года назад проплакала, когда мужа хоронила.
Записал Леонтьев плач про мой горький век и говорит:
— Ты очень хорошо, Маремьяна Романовна, рассказала о старой жизни, не каждый сумеет так рассказать. А раз у тебя такая способность, то надо бы тебе подумать не только о старой жизни, а и о новой. Про что ты сейчас рассказала, это уже позади осталось. Вот ты сама говоришь, что уже три года новой дорогой идешь. Подумала бы ты обо всем да и рассказала людям про новую жизнь так же речисто.
— В уме у меня кое-что уже сложено, надо только с мыслями собраться говорю я. — Зашел бы ко мне в гости, поговорили бы.
Вечером, только я домой вернулась, пришел гость. Начали мы беседу.
— Про что, — спрашивает Леонтьев, — ты вперед рассказать хочешь?
— Дай, — говорю, — про колхозы сначала сказать. Колхозы нам новую дорогу открыли. Вон моего мужа брат, Иван Федорович, до зла-горя не хотел вступать, а теперь живет да колхоз похваливает. А я к колхозу с самого начала, как лист к солнцу, тянулась.
И стала я сказывать, как после смерти мужа надо было мне подымать на ноги детей, как выбирала я дорогу и как выбрала. Растила я их, искала свое счастье и век бы его не нашла, кабы не колхозы.
Хотела я в своем сказе про весь народ сказать, про партию, все свои давнишние думы выложить. А не знала, откуда мне пример взять.
Хожу я по избе, вздыхаю, для чего-то малицу надела, а примера все не нахожу, с которым бы сравнить можно было и народ, и партию. Вдруг взбрела мне в голову светлая мысль. И сразу сказ дальше пошел:
Много с гор ручьев по земле течет,
Из ручья в ручей, в реку быструю,
Из быстрой реки в мать Печорушку,
Из Печорушки в океан-море,
В океан-море Ледовитое.
Много думушек есть народных,
Мысли-думушки, как ручьи, текут,
Как ручьи текут да как вода бегут.
Как ручьи в реку, в мать Печорушку,
Мысли-думы текут в нашу партию.
Сравнила я колхоз с матерым лесом, а себя, единоличницу, с тонкой вербочкой:
Тут растет-цветет одно деревцо,
Как стоит оно да все шатается,
Ко сырой земле пригибается.
Как шатают его ветры сильные,
Пригибают его пурги северны,
Бьют-секут его да дожди резкие,
Дожди резкие да они быстрые,
Они быстрые, да сами мокрые.
У того то ли у деревца
Листья-отрасли приосыпаны,
А вершиночка приобломана,
И стоит оно одинешенько,
Бесприютное да неуютное.
А про лес будто как про колхоз говорю:
Не боится он бури-падеры,
Не страшится он пурги северной,
Ко сырой земле он не клонится,
От больших ветров он не ломится
Разрослись его листья-отрасли,
Пораскинулись широкохонько,
Приразросцвели зеленехонько,
И стоит в лесу каждо деревцо
И приютное и уютное…
Когда я сказ закончила, Леонтьев долго не мог успокоиться — очень уж мои слова его обрадовали, — а на прощанье и
