и не делал из этого секрета. Напрашивался естественный вывод: он закопал монеты где-то в своем саду… Но после того, как он в очередной раз продавал партию скота, праздные люди целыми ночами наблюдали за его домом и ни разу не видели, чтобы он выходил с лопатой. И молодые люди – не преступники, а просто любопытные – не раз забирались в отсутствие хозяина в дом и все там обыскивали. Не было ни одного уголка, в который бы они не заглянули, не было ни одной половицы, которую они бы не приподняли, не было ни одного камня у очага, который они бы не простукали в поисках тайника.
Однажды, когда люди обсуждали эту тайну, кто-то, начитавшийся рассказов, предположил, что ручки железной подставки для дров – золотые. Вскоре, вернувшись вечером с мельницы, старик обнаружил, что одна из ручек отломана. Но поскольку вор так и не вернулся за второй ручкой, стало ясно, что фантастическая идея не пролила свет на тайну сокровища Кристиана.
После одного из таких озорных обысков старик, уходя, приколол к каминной полке дельфийское послание, нацарапанное карандашом на листке ежедневника: «Почему бы вам не заглянуть в корову?»
Теперь досужим болтунам пришлось ломать голову над странной запиской. Что бы это значило – «заглянуть в корову»? Насмешка? Старик имел в виду, что раз уж люди заглянули в каждый уголок его дома, почему бы им не заглянуть в пасть коровы? Или он имел в виду, что его деньги вложены в скот, только там их и стоит искать? Или в загадочном изречении в стиле древнего оракула зашифрован секрет накопленного им золота?
В любом случае старый Кристиан не боялся уходить и оставлять дверь открытой, уверенный, что его секрет в безопасности. И его уверенность оправдалась: озорники прекратили свои обыски, а тайна стала чем-то вроде легенды.
Поскольку любопытные не сводили глаз со старика и здесь была замешана тайна, неудивительно, что его трагическая смерть всколыхнула округу.
Я уже говорил, что покойный сидел, окоченев, в кресле, с искаженным от ужаса лицом. И этот ужас нельзя описать одним-единственным словом. Глаза, мускулы челюсти, сама плоть на костях, казалось, напряглись с какой-то фатальной решимостью, как будто неукротимый дух Лэнса одной лишь силой воли заставил тело слушаться даже тогда, когда смерть вступала в свои права. Тут надо отметить одну любопытную вещь. Покойник наклонился не в сторону дальних комнат, где, возможно, были спрятаны его сокровища, а к двери, как будто собирался последовать за кем-то, вышедшим из дома.
Соседи оторвали его от стула, выпрямили конечности и похоронили. Но черты лица, застывшие в отчаянной решимости, разгладиться не могли. Ни безмятежность смерти, ни пальцы тех, кто готовил человека к погребению, не смогли расслабить мышцы или опустить веки. Старик лежал в гробу с отвратительной решимостью на лице и с ней ушел в землю.
Когда нашли труп, Рэндольф послал за моим дядей Эбнером, и они вдвоем осмотрели дом. Следов вторжения не было. На крюке висел котелок, рядом с очагом лежали глиняные формы для пудингов, со стропил свисали связанные шкурками початки кукурузы, пучки стручков фасоли и пряных трав, у камина – гирлянды из сушеных яблок, на каминной полке лежали пудинги с почечным говяжьим жиром. Кровать, как и вся мебель в доме, осталась в полном порядке.
Осмотр так и не сказал дяде Эбнеру и Рэндольфу, кто же убил старого Кристиана. Мой дядя по натуре был неразговорчив, но уж это-то он людям заявил, а мировой судья рассказал все, что знал, каждому встречному-поперечному. Правда, он не сказал ничего такого, о чем и без того не было известно всей округе, но все равно Эбнер раздраженно заметил, что Рэндольф язык на привязи не держит. Думаю, именно это замечание навело людей на мысль, что мой дядя знает нечто такое, о чем не поведал судье.
В любом случае, прошло много времени, прежде чем дядя Эбнер предстал в тот февральский день перед большим жюри присяжных. Жюри заседало за закрытыми дверями; в него входили суровые молчаливые люди, и ни звука не просачивалось наружу через замочную скважину. Но после того, как были заслушаны показания свидетелей, сложилось впечатление, что большое жюри так и не пришло к выводу, кто убил старого Кристиана. Это вскоре подтвердилось, когда присяжные предстали перед судьей без обвинительного заключения. Судья поинтересовался, известно ли им что-нибудь, что могло бы оправдать дальнейшие действия прокурора в интересах штата, но старшина присяжных покачал головой.
Уже опускалась ночь, когда мы выехали из столицы округа. Дядя Эбнер со своим обычным суровым выражением лица сидел в седле, как бронзовая статуя; я ехал рядом с ним.
Хотел бы я, чтобы вы могли увидеть моего дядю Эбнера. Он был одним из тех строгих, глубоко религиозных людей, которые могли бы стать преемниками Кромвеля. Его лицо с седеющей бородой словно выковал кузнец; дядя отличался крепким, железным телосложением. Его богом был бог фесвитянина[24], который исчислял своих последователей по числу тех, кто обнажал меч. Наша земля нуждалась в таких людях, как Эбнер. Аллеганские горы находились в ведении правительства Вирджинии, и в этой огромной, плодородной скотоводческой стране, отгороженной от всего света стеной далеких гор, требовалось поддерживать мир. Именно такие железные люди и поддерживали его. Их отцы получили эту землю в дар от короля Англии и защищали ее от дикарей, а после и от самого короля… И их сыновья были точно такими же.
Лошади нервничали, мотали головами, звенели удилами и шли бок о бок, как люди, опасающиеся, что их вот-вот настигнет беда. Царила та же мертвящая тишина, какая царила днем, но теперь начал падать снег. Никогда раньше я не видел такого снега: он не сыпал крупинками или крошечными хлопьями, нет – время от времени с грязного неба цвета замазки срывались снежинки величиной с ноготь большого пальца и падали на землю, как живые существа. Такая снежинка вцеплялась в предмет, на который падала, будто облюбовала его еще с небес, чтобы уничтожить. На помощь первой снежинке приходило другое мягкое белое создание и устраивалось рядом, и третье, и еще, и еще – пока голый стебель амброзии или коричневый лист бука не ломались под тяжестью этих небесных хищников.
Удивительно, как быстро снег укрыл мир, и как быстро и бесшумно он падал. Деревья и заборы сделались гротескными, деформированными, пейзаж – изменившимся и размытым. Надвигалась ночь, а рой летящих снежинок все густел, пока, казалось, они не начали теснить друг друга в застоявшемся воздухе.
Дядя Эбнер придержал своего гнедого и посмотрел в небо, но ничего не
