вперед. Белтс на своих скрюченных ногах зашел слишком далеко. Есть мир, скрытый от обычного глаза, и Белтс вторгся туда. Древние забытые народы верили, что мы не должны слишком сильно грабить землю, чтобы оттуда не вырвалось зло, которое обдерет нас и отомстит за грабеж. И древние немощные старухи, кутаясь в плащи перед очагом, предостерегали Белтса: земля позволила нам пожинать, но не обирать ее до последнего колоска пшеницы. Иначе сама земля и те темные существа, что живут за ее пределами, оскорбятся! Так гласит старейшее предание.
Другие тоже напоминали старику о том, что прежде люди проливали немного вина, когда пили, и приносили в жертву голову-другую из своего стада и первые плоды с полей. Так написано в Священной Книге, при желании Белтс может достать ее и прочитать собственными глазами. Знали тогда люди, почему так поступают, или нет? Жизнь была трудной, приходилось сберегать все, что только можно. Значит, за этим обычаем стоял какой-то ужасный опыт, который потряс всех и преподал урок всему народу!
Сначала Белтс смеялся над предупреждениями, потом начал проклинать предупреждающих, и его поведение показывало, как сильно он изменился. Если смех означал неверие, то проклятия – страх.
И тут произошло нечто очень странное: сокровище, которое старик с таким трудом копил, таинственным образом исчезло. Люди, подобные Белтсу, осторожные и скрытные, немеют при подобных катастрофах; они скрывают глубокую смертельную рану, как будто не хотят признаваться в ней даже самим себе. Но все-таки старик рассказал о случившемся Рэндольфу и Эбнеру, и теперь они пришли осмотреть его дом.
Когда мы приблизились, Белтс отложил мотыгу и повел нас внутрь. Его дом был таким же, как у древних патриархов, которые все делали своими руками: тряпичные ковры ручной работы на полу, покрывала ручной работы на кроватях, грубые столы, полки и скамьи выструганы и сколочены собственноручно. Все вокруг говорило о бережливости хозяина. Но кое-какие признаки говорили и об его страхе: дверь, запертая на засов, тяжелые ставни на окне, топор у кровати, висящий на гвозде старинный дуэльный пистолет со взведенным курком. Не дом, а примитивная крепость.
Я не стал туда заходить. Со всем коварством, на какое способен мальчик, я присел на пороге и так пристально стал разглядывать осу, ползающую под подоконником, что меня приняли за существо без ушей; но у меня был превосходный слух, и я не пропустил ни слова, а время от времени через плечо заглядывал в комнату.
Старик придвинул своим гостям два стула с деревянными спинками, а после принес голубой глиняный кувшин и поставил на стол перед моим дядей и судьей Рэндольфом. То был один из старомодных глазурованных кувшинов, какие продавали разносчики: меньше и глубже глиняного горшка, с толстым ободком и двумя большими ушками. В нем Белтс хранил свои золотые монеты, пока однажды ночью они не исчезли.
Голос старика то переходил на шепот, то вовсе затихал, когда он рассказывал свою историю.
Он не сомневался, что то была ночь, в какую на землю выходит дьявол. Та самая ночь. По железному небу неслись струящиеся облака, плыл тонкий серп луны, сильный пронизывающий ветер хлестал землю. Он знал, что тут не обошлось без дьявола, потому что заглядывал в кувшин перед сном и каждое утро, вставая с постели.
Когда Белтс достал календарь и назвал число, дядя Эбнер и Рэндольф вспомнили ту ночь. Старик Белтс сказал, что слышал какие-то звуки, но не мог понять, что же такое слышит. Такие ночи всегда полны голосов: ветер шепчет в трубе, каркас дома скрипит. На закате налетел порывистый ветер, он нес пыль и кружил листья, а позже превратился в ураган. Огонь в камине погас, в доме стало темно, как в угольной яме. Белтс не знал, что происходило в доме и снаружи, но знал, что золото исчезло уже при свете дня, и знал, что ни одно живое существо в дом не проникало. Засов на двери был крепким, ставни закрыты на задвижки; внутрь можно было проникнуть разве что через замочную скважину или через дымоход, в который забралась бы только кошка.
Выслушав этот рассказ, дядя Эбнер ничего не сказал, но Рэндольф приступил к официальному расследованию.
– Вас просто ограбили, Белтс, – заявил он. – Какой-то человек-то забрался той ночью в ваш дом.
– Никто в него не забирался, – ответил старик хриплым полушепотом, – ни в ту ночь, ни в любую другую. Дверь была закрыта, сквайр.
– Но вор мог закрыть ее за собой.
Белтс покачал головой.
– Он не смог бы задвинуть за собой внутренний засов, а кроме того, я помню положение засова, и его не сдвигали. И окна… Я закрываю ставни на задвижки, которые поворачиваю под определенным углом. Ни один человек к ним не прикасался.
Невозможно было решить, что Белтс ошибается, с такой тщательностью он расставил свои маленькие ловушки: засов на двери доходил точно до определенной скрытой линии; задвижки оконных ставен поворачивались на угол, известный ему одному. Вряд ли Рэндольф мог предположить что-то такое, о чем осторожный старик не подумал бы.
– Значит, – не сдавался Рэндольф, – вор спрятался в вашем доме накануне ограбления и вышел оттуда на следующий день.
Но Белтс снова покачал головой. Его взгляд скользнул по комнате и остановился на свече, стоящей на каминной полке.
– Я все осматриваю каждый вечер перед тем, как лечь спать.
Я представил себе старого, перепуганного человека, который осматривает свой дом с коптящей сальной свечой в руке, заглядывая в каждый уголок. Мог ли вор спрятаться там, где хозяину был знаком каждый дюйм? В такое никто бы не поверил. Старик не оставлял вору шансов; он продумал все опасности, в том числе упомянутую судьей, и каждую ночь тщательно осматривал свое жилище. Он знал все трещины в стене и нашел бы в доме даже крысу.
Тогда Рэндольф ступил на единственный, как мне казалось, путь, ведущий к разгадке тайны.
– Ваш сын знал об этих деньгах?
– Знал, – ответил Белтс. – Ландер знал о них и часто говорил, что часть денег принадлежит ему, потому что он работал ради них не меньше меня. Но я сказал ему, – тут в речи старика прорвалось нечто вроде смеха, – что он сам принадлежит мне.
– Где был ваш сын Филандер, когда исчезли деньги? – спросил Рэндольф.
– За горами, – ответил Белтс. – Он не являлся домой целый месяц.
Немного помолчав, старик посмотрел на Рэндольфа и громко заявил:
– Их украл не Ландер. В тот день он был в школе, которую устроил мистер Джефферсон. Я получил письмо от Джефферсона, в котором он просил денег за обучение Ландера… У меня осталось это письмо.
Старик поднялся было,
