надеялась, что он никогда и не узнает, но какой-то случай раскрыл ему глаза, и он начал следствие, чтобы найти вора. Вот тут-то и случилось самое большое горе Бетти Рэндольф. Потеря изумрудов сама по себе была ударом, но то, что ее старую чернокожую нянюшку Лизу, единственную мать, которую она помнила, арестовали и допрашивали как преступницу, было просто невыносимо. Рэндольф сидит сейчас в своем кабинете и разбирается с этим «возмутительным случаем». Может, дядя Эбнер повидается с ним, прежде чем отец разобьет ей сердце?
Мой дядя взял крест и подержал в руке. Он задал пару вопросов, но очень коротких, что показалось мне странным, поскольку ему предстояло разобраться в таком сложном случае. Как давно пропали изумруды? Бетти ответила, что они были на месте до ее поездки в Балтимор, а по возвращении оказалось, что их нет. Она не брала крест с собой в дорогу, он оставался среди вещей в ее комнате. Она не помнит, как скоро по возвращении его увидела. Тут она снова заплакала, ее изящные губки задрожали, крупные слезы потекли из карих глаз.
Дядя Эбнер пообещал отправиться в кабинет, где Рэндольф вел допрос, образумить его и увести оттуда мамушку Лизу. Он велел Бетти погулять в саду до его возвращения, и девушка ушла, слегка успокоенная.
Но вместо того чтобы сразу войти в дом, дядя несколько мгновений стоял с крестом в руке, а потом, к моему удивлению, повернулся и пошел обратно тем же путем, каким мы сюда явились. Я едва успел убраться с его пути, потому что он быстро зашагал по дорожке к воротам, а затем – к конюшне. Я последовал за ним, недоумевая, зачем он идет в конюшню, а не в дом, как обещал. Не доходя до стойл, дядя свернул в сторону и нырнул в большой сарай, где хранились плуги и разные сельскохозяйственные инструменты, мотыги и косы. Сарай был сложен из огромных бревен, обшит вагонкой и открыт с обеих сторон.
Я слегка задержался, обходя конюшню, а когда заглянул в щель между бревнами, мой дядя сидел перед большим точильным камнем, поворачивая его ногой и очень бережно придерживая на краю камня крест. Сделав паузу, он осмотрел свою работу, а затем продолжил точить. Я не мог понять, чем он занимается. Зачем он сюда пришел и зачем обтачивает крест на камне? Как бы то ни было, вскоре он остановил точильный круг, огляделся по сторонам, нашел кусок старой кожи и снова сел, чтобы потереть крест, как бы полируя сточенные места.
В конце концов, удовлетворенный своей работой, он встал, вышел из сарая и направился по тропинке в сад. Теперь я точно знал, куда он направляется, и решил срезать путь.
Кабинет Рэндольфа располагался в крыле, пристроенном к основному зданию, по образцу старинных особняков Вирджинии. Крыло было одноэтажным, с отдельным входом, и там хозяин дома мог принимать официальных посетителей и заниматься своими делами, не беспокоя домашних.
В те юные годы я очень хорошо умел изображать индейца и прятаться. Мне было десять лет, и я всеми силами старался подражать могавкам. Теперь-то у меня есть более важные дела, чем жить жизнью индейца, но кое-какие навыки я сохранил. В нынешние времена никто в возрасте пяти лет не подползает бесшумно к индюшке на лесистом пастбище, охваченный жаждой крови, с деревянным ножом в руке, и не добивается навыков Ункаса к солидному десятилетнему возрасту.
Крадучись я добрался до пышных кустов гортензии, откуда открывался прекрасный вид на комнату, в которой Рэндольф вел следствие, и заглянул в окно.
Думаю, если бы Бетти дождалась в кабинете отца этого момента, она не ушла бы в таком горе. Рэндольф восседал за столом со своим обычным напыщенным видом, щеголяя королевской осанкой, но, несмотря на свои внушительные манеры, не сумел внушить трепет мамушке Лизе.
Пожилая женщина сидела в кресле перед его столом, прямая, как палка: черное шелковое платье расправлено ровными складками, белый, без единого пятнышка, чепец аккуратно надет, на носу – очки в квадратной оправе, руки сложены на коленях. Если в жилах какого-нибудь уроженца Конго и текла королевская кровь, то именно в ее жилах, потому что достоинство ее было неподдельным. Думаю, именно такое поведение удержало Рэндольфа от каких-либо прямых обвинений. Он пробовал подойти к ней с благовидными и назидательными намеками и доводами a priori[15] и умозаключениями post hoc ergo propter hoc,[16] чтобы привлечь ее к ответственности как виновницу. Но с высоты своей безупречной жизни старая женщина этого не понимала, и он не мог заставить ее понять. Она относилась к беседе в кабинете как к встрече двух важных персон, собравшихся на совещание, двух глав дома Рэндольфов, обсуждающих вопрос, касающийся имущества и чести дома. И, несмотря на все свои усилия, судья не мог поколебать ее безмятежное равновесие.
– Ваша комната примыкает к комнате Бетти? – услышал я его голос.
– Да, масса Рэн, – ответила старая негритянка. – Я всегда спала рядом с моей дитяткой, с тех пор как ее мама передала ее мне из кровати, на которой она родилась.
– И никто, кроме вас, не заходит в ее комнату?
– Нет, сэр. Заходят только если я там и могу за ними присмотреть.
– Значит, ни один слуга в доме не смог бы вынести что-либо из комнаты Бетти без вашего ведома?
– Верно, масса Рэн.
– В таком случае, – сказал Рэндольф, сжимая круг своих предпосылок, – если только вы имеете доступ в комнату и никто не может войти туда без вашего согласия или ведома, как мог другой слуга в этом доме взять драгоценности?
– Они и не брали! – ответила старуха. – Я уже поставила перед собой всех негров и всех до единого обыскала. – Она жестко сжала губы, вспомнив об этом. – Уж я-то их знаю! Я знаю их всех – и хнычущих негров, и негров со сладкими речами, и кричащих негров, и ругающихся негров. Я знаю все их проделки, все их пакости, все их подлые ухищрения. И они знают, что я все это знаю.
Сделав паузу, она подняла длинный черный палец.
– Они дурачат мисс Бетти, и дурачат тебя, масса Рэн, но им не одурачить мамушку Лизу.
Старуха снова чопорно сложила руки на коленях, покрытых шелковым платьем, и продолжила доверительным тоном:
– Конечно, мы знаем, что негры воруют, но они крадут еду, и никто не обращает на это внимания. Ваш дедушка никогда не обращал на это внимания, и ваш отец, и мы тоже не обращаем. Нельзя быть слишком суровыми к неграм, но и слишком добренькими тоже нельзя
