Эбнер.
– Называйте как хотите, – отмахнулся Диллворт. – Все равно ваша идея фантастична, и закон, о котором вы толкуете, был бы фантастичным. Что касается меня, Эбнер, я бы воздержался от таких усовершенствований, ведь они принесли бы одни проблемы. Поскольку сейчас закон решает, что правильно, а что неправильно, я все предоставляю ему, а себя от этих забот освобождаю. Что закон потребует от меня, то я дам, а что позволит мне взять, я возьму, и дело с концом.
– У вас простой стандарт, – ответил дядя Эбнер. – И он упрощает дело, по которому я к вам приехал.
– И по какому же делу вы приехали? – спросил Диллворт. – Я так и знал, что вы явились не просто так.
И он рассмеялся коротким, сухим, нервным смешком. Я заметил, что такой смешок время от времени прорывался в его речи. С тех пор, как мы приехали, Диллворт чувствовал себя не в своей тарелке. Я наблюдал за этим человеком и пришел к выводу, что он что-то скрывает, вот почему так посмеивается и нервничает.
– Дело касается вашего судебного иска, – сказал дядя Эбнер.
– А что с ним такое?
– Ваша тяжба дошла до такого этапа, когда не вам быть в ней истцом.
– Что вы имеете в виду, Эбнер? – вскричал Диллворт.
– Сейчас объясню, – ответил мой дядя. – Я следил за ходом этого дела. Оно выигрышное. В любой день, стоит вам только назвать дату, судья вынесет постановление. И все же в течение года оно стояло в списке дел, назначенных к слушанию, а вы так и не дали ему ход. Почему?
Диллворт не ответил, но у него снова вырвался сухой, нервный смешок.
– Я отвечу за вас, – сказал дядя Эбнер. – Вы боитесь!
Он вытянул руку и показал на пастбища, которые становились все темнее в сгущающихся сумерках, на реку, на лес, где двигались и мерцали огоньки.
– Вон там живет Лемюэль Арнольд. Он – единственный мужчина-ответчик по вашему иску, остальные – женщины и дети. Я знаю Лемюэля Арнольда. Я собирался провести эту ночь под его кровом, пока не вспомнил о вас. Я знаю, из какого он рода. Когда Гамильтон покупал скальпы на берегу Огайо и торговался с индейцами о цене, которую следовало заплатить за скальпы женщин и детей, на сцену вышел старый Хайрам Арнольд. «Скупщик, – сказал он, – купите мои скальпы, среди них нет маленьких». И он высыпал на стол полный мешок скальпов королевских солдат. Тот человек был дедушкой Лемюэля Арнольда, и в Лемюэле течет та же кровь. Вы бы назвали его жестоким и опасным, Диллворт, и были бы правы. Он жесток и опасен. Я знаю, что он сказал вам перед входом в здание суда. И вы, Диллворт, боитесь его. И вот вы сидите здесь, смотрите на те богатые земли и мечтаете о них… Но боитесь вступить во владение ими.
Сгущалась ночь, я сидел на ступеньке большого крыльца, в тени, и эти двое мужчин обо мне забыли.
Диллворт не шевельнулся, не ответил, и дядя Эбнер продолжал:
– Вам вредно, Диллворт, сидеть здесь и размышлять о таких вещах. У вас появятся планы, которые будут включать в себя «адскую работу», и вам с ней не справиться. Препоручите ее мне.
Землевладелец откашлялся и снова издал нервный смешок.
– В каком смысле – препоручите?
– Продайте мне иск, – сказал дядя Эбнер.
Диллворт откинулся на спинку стула, подпер подбородок рукой и долго молчал.
– Но мне нужны эти земли, Эбнер, а не деньги за них.
– Я знаю, что вам нужно, и согласен отдать вам часть земель, которые получу в результате судебного процесса.
– В таком случае это должна быть значительная часть, поскольку судебный процесс все равно что выигран.
– Назовите сами, сколько хотите, – предложил дядя Эбнер.
Услышав это, Диллворт встал и прошелся по веранде. Он явно размышлял о двух вещах: во-первых, Эбнер и вправду был тем человеком, который мог довести дело до конца – он хорошо выступал в суде и ничего не боялся… А во-вторых – какую долю земель можно с него потребовать? Наконец Диллворт вернулся и встал перед столом.
– Тогда семь восьмых. Согласны на такую сделку?
– Согласен, – сказал мой дядя. – Составьте договор.
Негр принес чистую бумагу, чернила, перья и свечу и положил все это на стол. Диллворт написал бумагу, а когда закончил, подписался изящным росчерком пера и поставил после подписи свою печать. Затем протянул контракт Эбнеру через стол.
Дядя Эбнер прочитал бумагу вслух, взвешивая каждый юридический термин, каждую фразу этого знатока законов. Диллворт разбирался в таких вещах и писал со знанием дела. Дядя аккуратно сложил контракт, положил его в карман, затем достал из кожаного бумажника серебряный доллар и бросил на стол, потому что в бумаге было сказано: «В счет оплаты одного доллара наличными, получение которого настоящим подтверждается». Монета с силой ударилась о дубовую доску и покатилась по ней.
– Вот ваше серебро, – сказал дядя Эбнер. – Серебром заплатили Иуде, и, как в случае с первым платежом Иуде, это все, что вы получите.
Диллворт встал.
– Эбнер, к чему вы клоните?
– Я клоню к тому, что я купил ваш иск: я заплатил за него, и он принадлежит мне. Условия продажи записаны и удостоверены подписью. Вам должны перейти семь восьмых земель, которые я получу по этому иску… Но если я ничего не получу, то и вы ничего не получите.
– Ничего? – эхом отозвался Диллворт.
– Ничего! – ответил дядя Эбнер.
Диллворт положил большие кулаки на столешницу и всем телом подался вперед; втянув голову в плечи, он уставился на моего дядю через стол.
– Вы хотите сказать… вы хотите сказать…
– Да, – кивнул тот. – Именно это я и хочу сказать. Я отзову иск.
– Но, Эбнер! – взвыл Диллворт. – Это разорение! Такие богатые земли! – И он протянул к моему дяде руки, будто заклиная любимого человека. – Я свалял дурака. Верните мне бумагу.
Дядя Эбнер встал.
– Диллворт, у вас короткая память. Вы сказали, что человек должен страдать из-за своей беспечности, вот вы и будете из-за нее страдать. Вы сказали, что жалость – это фантастика, и, пожалуй, вы были правы. Вы сказали, что воспользуетесь тем, что даст вам закон? Что ж, я поступлю точно так же.
Хнычущий мужчина начал нелепо раскачиваться из стороны в сторону.
– Эбнер, – проскулил он, – зачем вы явились сюда, чтобы меня погубить?
– Я пришел не для того, чтобы вас погубить, – ответил дядя Эбнер. – Я пришел, чтобы вас спасти. Если бы не я, вы бы совершили убийство.
– Вы с ума сошли! – вскричал Диллворт. – С какой стати я должен совершать убийство?
– Заповедь, которая запрещает убийство, запрещает его не только из-за заключенного в убийстве зла, – сказал мой дядя. – Она запрещает убивать также из-за того,
