дядя остался невозмутимым.
– Что ж, – сказал он, – пойдем со мной, Рэндольф, и ты поможешь мне совершить такое чудо.
Он вернулся в холл и поднялся по широкой старинной лестнице, держа под руку заплаканную девушку. Представитель правосудия последовал за ним с видом человека, отправляющегося на заведомо бесполезное дело.
Все трое вошли в комнату на верхнем этаже, где в мягком кресле у окна сидел крупный мужчина и с довольным видом смотрел вниз, на свою подъездную аллею. Он повернул голову к посетителям, и глаза на его жирном лице широко раскрылись.
– Эбнер, мистер Рэндольф и мисс Джулия Клейборн! – прохрипел он. – Вы пришли, чтобы почтить память покойного?
– Нет, Вулф, – ответил мой дядя, – мы пришли, чтобы воздать по заслугам живому человеку.
Комната была большая и пустая, если не считать стульев и открытого секретера английского производства. Картины на стене висели вкривь и вкось, как будто ими тут никто не интересовался. Но рядом с секретером красовалась карта поместья, а на секретере вместе с железной чернильницей и подставкой с гусиными перьями стояла в рамке купчая на имущество, которое братья отобрали по суду. Не мастерство художника радовало хозяина дома; не поля и рощи, нарисованные с натуры или придуманные, а только те поля и рощи, которыми он владел и которыми управлял. И ему легче было помнить о них, чем о чем-либо другом.
Услышав ответ моего дяди, старик на мгновение прикрыл веки, словно в нерешительности, потом сказал:
– С вашей стороны было любезно обо мне вспомнить. Долгое время вы мной пренебрегали. Небольшой жест справедливости, хоть и запоздалый, во многом смягчает скорбь по моему усопшему брату.
Рэндольф взялся рукой за подбородок, чтобы сдержать смех. А огромный старик с маленькими глазками рептилии, сверкающими, как стеклянные бусины, втянул голову в широкие плечи и продолжал:
– Я тронут тем больше, что раньше вы держались отчужденно. Вы, Эбнер, не заглядывали в мой дом, как и вы, Рэндольф, хоть и живете неподалеку. Джентльмены так друг с другом не обращаются. Тем более что мы с моим покойным братом Адамом родом издалека и не имели тут друга, который взял бы нас за руки и довел до ваших дверей.
Бентон Вулф со вздохом сцепил пальцы.
– Ах, Эбнер, от вашего жестокого пренебрежения страдали и я, и мой брат Адам. У вас-то на каждом шагу есть друзья и знакомые, вы не тоскуете по человеческому обществу. Но одинокого и лишенного родины чужака нехватка общения ранит.
Вулф показал на стулья.
– Прошу, садитесь, и вы, джентльмены и вы, мисс Клейборн. И не обращайте внимания, что я не встаю. Я потрясен смертью Адама.
Рэндольф остался на ногах; теперь он полностью овладел собой. Но Эбнер усадил девушку на стул и встал позади нее, как будто был ее близким другом и покровителем.
– Вулф, я рад, что ваше сердце смягчилось, – сказал мой дядя.
– Мое сердце смягчилось! – вскричал старик. – Что вы такое говорите, Эбнер? Да у меня всегда было самое нежное сердце, какое только можно сыскать у божьих созданий. Я терпеть не могу убивать воробьев. То ли дело мой брат Адам, он так и рвался убивать диких тварей, паля из своего ружья. Но я не получал от охоты никакого удовольствия.
– Что ж, крылатые создания ему отомстили, – сказал Рэндольф. – Ведь глупая случайность, из-за которой он погиб, – результат его охотничьих пристрастий.
– Рэндольф, это было результатом его крайней беспечности. Заглянуть в охотничье ружье, держа палец на спусковом крючке, левой рукой придерживая поднятый ствол, чтобы убедиться, что он пуст! У брата была такая глупая привычка. Я терпеть не мог, когда он так делал, и снова и снова умолял его прекратить. Но он не боялся никакого огнестрельного оружия, как будто благодаря многолетней практике приручил все ружья… Я слышал, что точно так же дрессировщики перестают бояться диких зверей, а факиры – клыков и яда своих рептилий. Брат старел и мог забыть, какие из его ружей заряжены, а какие – нет.
Старик говорил все это, обращаясь к Рэндольфу, но смотрел при этом на Джулию Клейборн и на Эбнера, стоявшего за ее креслом.
Девушка сидела спокойно, выпрямив спину, и молчала. Мой широкоплечий дядя возвышался за ней, положив руки на спинку ее стула, высоко держа голову. У него был внушительный и властный вид – таким художники привыкли изображать Михаила, сражающегося с воинством сатаны.
Поза Эбнера привлекла внимание старика, и тот заерзал на стуле; затем посмотрел на девушку.
– С вашей стороны, Эбнер, и с вашей, Рэндольф, было очень любезно навестить меня, когда я в таком горе, но со стороны мисс Джулии Клейборн это просто благородный поступок. Мужчины понимают справедливость закона и понимают, по какому праву закон дает или отнимает. Но такой ребенок вряд ли может это понять. Для юной и неопытной мисс Клейборн было бы вполне естественным обвинить меня и моего брата Адама в том судебном процессе, и решить, что мы поступили несправедливо, когда отняли то, что завещал ей отец и что она всегда считала своим. Ребенку не понять, в отличие от наших судей, что имение никогда ей не принадлежало. Ребенку не понять, что временное владение – это одно, а полное и безоговорочное владение недвижимостью – совсем другое. И поэтому я тронут ее вниманием.
Тут впервые заговорил мой дядя Эбнер.
– Вулф, я рад, что застал вас в таком настроении, потому что теперь Рэндольф может составить акт о передаче имущества по причине любви и привязанности, а не по той причине, какую я пришел предложить первоначально.
Глаза-бусины старика блеснули, потом забегали.
– Я не понимаю вас, Эбнер. О каком акте идет речь?
– О том, который Рэндольф пришел составить и удостоверить, – был ответ.
– Но, Эбнер, – перебил судья, изумленно глядя на моего дядю, – я пришел сюда не для того, чтобы составить акт.
– О нет, именно за этим ты сюда и пришел.
С этими словами дядя Эбнер показал на открытый секретер.
– И, как оказалось, даритель уже все приготовил. Вот бумага, перья и чернила. А вот к твоим услугам карта передаваемых земель со всеми размерами и границами. А тут, – теперь дядя указал на стену, – в рамке, словно очаровательное произведение искусства, – судебный акт. Садись, Рэндольф, и пиши.
В этом властном распоряжении была такая сила, что судья сел за секретер и начал выбирать гусиное перо. Потом осознал абсурдность своего поступка и обернулся.
– Что ты имеешь в виду, Эбнер?
– Я имею в виду именно то, что я сказал, – ответил мой дядя. – Я хочу, чтобы ты составил акт дарения.
– Но какой именно акт, – воскликнул изумленный судья, – и кто именно дарит, и кому, и какие
