совсем плохо не стало.
Я рада, что мы возвращаемся домой. Но мне не по себе от мысли, что Рома водил сюда свою шлюху. И трахал ее на нашей постели.
— Максим, да хватит тебе, — Олеся цокает языком.
— Предательница… — обиженно дуется Макс.
Я так не считаю. Рома — отец. И он хороший отец!
Когда наши дети были маленькими, он заботился о них наравне со мной. Не просто помогал, а брал на себя ответственность. Мыл, кормил, переодевал, гулял. Давал мне время отдохнуть и прийти в себя, переключиться с материнства на спорт и развитие своего бренда.
Он был нежным, ласковым и трепетным с нашими младенцами.
И я сама себе завидовала тогда, что у моих малышей такой папочка. И на протяжении всей жизни Олеси и Макса Рома был для них поддержкой, опорой и ориентиром.
— Я просто скучала по папе, ясно? — Олеська резко останавливается, пакет падает из ее рук. — Если вы такие железные, то я за вас рада! А вот я не такая! И да, я хочу общаться с папой! И это не из-за сумки, как ты теперь думаешь, Максим!
Мой сын замирает, оторопев от шока, внимательно смотрит на сестру. А у Олеси текут слезы по щекам.
Ее честная реакция просто обескураживает.
— Милая, — шепчу я, поставив пакеты и переноску с Томасом на землю.
Прижимаю дочку к себе, а сердце кровью обливается.
— Все словно о нас забыли! Одна лишь бабушка с нами постоянно говорит и говорит про папу. А ты, мам? Из тебя слова не вытянешь! — с надрывом стонет Олеся в моих руках.
— Я просто… — слов не нахожу.
Я и сама тоскую по прошлому.
— Ты сама не знаешь, чего хочешь! Сплетничаешь с тетей Миланой, а не со мной! И я понимаю, что ты меня ребенком считаешь, мама, думаешь, я маленькая. Не пойму ничего, да?
Я и правда давно честно и откровенно не говорила с детьми. И они понятия не имеют, что происходит в моей душе. Они не знают о моих надеждах на светлое будущее, не знают о моей боли.
Я отдалилась от Олеси и Макса.
Разрываясь от неоправдавшихся надежд, я забыла, что в первую очередь я — мама.
И вместо того, чтобы честно и откровенно говорить обо всем с детьми, я закрыла рот и душу на сто замков.
— Я тоже скучаю по папе, Олеся. И мне тяжело! — всхлипываю я.
Макс стоит в стороне и молча наблюдает за происходящем. В его глазах застыло что-то тоскливое, нежное, светлое.
— Поговори ты с ним нормально! Он тебя любит! — протяжно стонет Олеся.
Любит…
О какой любви речь, если он со своей Настей просто с ума сошел! Помешался на ней. Она его словно приворожила.
Куда бы я не пришла, всюду застаю пока еще моего мужа с этой овцой. А теперь она еще и беременная от него, получается. Мне же не померещился тогда тест с двумя полосками на рабочем столе Ромы.
— Мам, папа для тебя даже сюрприз приготовил! — вкрадчиво шепчет Олеся, словно выдает мне сокровенную тайну.
— Какой сюрприз?
— Вот сейчас до дома дойдем, и ты сама все увидишь!
Прикусываю губу, а внутри начинает играть любопытство.
Рома сюрпризами всегда умел удивлять. И попадал мне в самое сердце, обволакивая его густой и липкой нежностью.
Только как мне теперь реагировать на его сюрпризы и подарки? Он же с Настей…
Или я чего-то не понимаю?
Аграфена Григорьевна тоже постоянно твердит, что Рома любит меня и хочет вернуть. Но стоит мне сделать шаг к нему, как я натыкаюсь на скалы и разбиваюсь вдребезги.
Сначала вместо извинений и оправданий, которых я так ждала, он попросил меня отложить развод ради его крупной сделки.
Затем я встретила Рому с Настей в ресторане, когда они мило сидели при мерцающих свечах и ворковали.
Потом нашла женскую сережку возле нашей супружеской постели.
И добила меня окончательно сцена в кабинете моего мужа, когда эти двое любовничков вместе летели с кресла в порыве бурной страсти.
Все указывает на то, что моему мужу на меня глубоко пофиг и он уже определился, с кем хочет дальше идти по жизни.
Но когда я прохожу домой и поднимаюсь в нашу с Ромой спальню, то на кровати обнаруживаю большую белую коробку, перевязанную синей лентой.
Недоверчиво смотрю на нее, будто вместо подарка из коробки сейчас выпрыгнет полуголая любовница мужа и посмеется, какая я наивная идиотка.
Когда тяну нежную атласную ленту, руки прошибает дрожью. Медленно и осторожно снимаю крышку, стенки коробки распадаются в стороны, и я замираю.
Стук сердца ощущаю даже в горле.
Рома положил сюда много вещей.
Присаживаюсь на край кровати, открываю конверт и поджимаю губы.
«Дашенька! Сейчас, когда ты не со мной, я часто вспоминаю прошлое. Особенно нашу первую встречу и наш медовый месяц. Хотя с тобой вся моя жизнь была похожа на медовый месяц. Я лишился тебя, и вместо с тобой лишился сердца…»
Прикусываю кончик языка, а по предплечьям скользят подлые мурашки.
Только мой романтичный муж мог такое написать. Искренне. Вложив в каждую букву тепло.
«Ты помнишь, как мы вместе ездили к морю? Я помню каждую мелочь. Твои сгоревшие плечи, которые я заботливо мазал сметаной, твое светлое платье с ромашками, запах твоего тела. Я собрал для тебя коробку воспоминаний…»
Отрываюсь от письма и перевожу взгляд на вещи, лежащие прямо передо мной.
Рома постарался.
Он нашел платье, похожее на то, которое я носила восемнадцать лет назад. Белое, с россыпью мелких ромашек.
Беру его в руки, чтобы рассмотреть получше и ощущаю нежный запах. Цветочный, едва уловимый. Подношу легкую ткань к лицу и глубоко вдыхаю носом.
Тот самый запах… мои духи.
У меня мурашки бегут по предплечьям, и меня просто уносит в нашу молодость. Слышу крики чаек и шум побережья. А когда закрываю глаза, то как наяву вижу лицо моего молодого супруга со смеющимся блеском в расширенных зрачках и бесподобной улыбкой.
В коробке также нахожу банку сметаны с наклеенным на крышку стикером и надписью: «Буду рад, если когда-нибудь позовешь меня на сырники. Рома». И рядом еще нарисованное наскоро сердечко.
Те самые духи Рома тоже отыскал.
А я думала, что их уже не производят!
«Я знаю, что причинил тебе боль. И мне искренне жаль, что все получилось именно так. Сейчас мое самое большое желание — вернуть тебя себе. Снова сделать своей женщиной.
Ты — моя первая любовь, Даша.
Моя первая и единственная.»
