Не обидно. Вообще плевать, что она там обо мне думает. Мне с ней детей не крестить.
— Медсестра, — уточняю я.
— Ну, возможно, не важно.
Киваю, отпивая коктейль. Конечно, не важно кто я, и её в общем не должно это волновать.
— Вам нравится вечер? — ведет со мной светскую беседу.
— Простите, вы кто? — не выдерживаю, всё-таки поворачивая к ней голову.
Ольга улыбается, но так фальшиво, что кажется мне пластиковой куклой.
— Я… Наверное, нет определённого обозначения… — усмехается. — Я помощник, правая рука, секретарь, кризис-менеджер Владислава. Мы работаем вместе уже больше трех лет.
Ясно, девочка на побегушках.
— Можно нескромный вопрос? — усмехаясь, спрашивает она.
— Попробуйте, — киваю, хотя мне глубоко неприятна эта беседа, как и Ольга в целом.
— Как давно вы с Владом в отношениях?
— Недавно, — неопределенно отвечаю я.
— И всё же? — не унимается.
— Назвать вам точную дату? — снова поворачиваю к ней голову, заглядывая в глаза. Я вижу, что она тоже испытывает неприязнь. Однако я не навязываюсь ей, а она мне - да.
— Нет, что вы… — отмахивается, продолжает строить из себя инфантильную дуру, хотя такой не является. — Просто я очень хорошо знаю Владислава. Это не мое дело, но, наверное, из женской солидарности я должна вас предупредить… — закусывает нижнюю губу, подбирая слова. — Отношения с Владиславом не оправдают ваши ожидания.
— И каковы мои ожидания? — теперь иронизирую я.
Сейчас у меня уже нет сомнений, что Греховцев с ней спал.
— Да, как у любой женщины. Ожидание совместного будущего, серьёзности намерений и прочего, — крутит пальцами.
Не угадала. Мои ожидания от Греховцева совсем другие, но я не спешу ее переубеждать. Мне интересно, как далеко зайдет эта женщина, которая явно как раз таки ожидала от Влада будущего, серьёзных намерений и прочего. У меня вообще только один вопрос, адресованный к Владиславу: зачем вести меня на вечер, где присутствует его любовница?
— Интересно, почему? — приподнимаю бровь, продолжая делать вид, что мне интересна ее коварная игра.
— Ну… — подбирает слова. — Он вообще-то циничен в отношениях, да и вы, Эва, не та женщина, которую примет его круг.
Ах ты сука крашеная. Хочется рассмеяться ей в лицо.
— Вы любовница Влада? — сдержанно спрашиваю я. Никаких истерик, мне просто интересно знать, чего добивается эта женщина.
— Не хотела вас обижать и расстраивать, но да, между нами были и более интимные отношения.
— Ольга, можете не волноваться и идти к своей цели - совместному будущему с Владиславом. Благословляю, — усмехаюсь, взмахиваю бокалом в ее сторону, отпиваю немного и спокойно разворачиваюсь, отходя от этой женщины подальше.
Оставляю свой бокал на баре, интересуюсь у бармена, где дамская комната, и ухожу туда.
Нет, не рыдать по поводу Ольги и ее завуалированных унижений, а просто чтобы отдышаться от этого общества. Здесь никто не ругается матом и не позволяет себе скабрезных шуток, здесь мило улыбаясь, вежливо льют яд.
В туалетной комнате никого нет. В этом доме даже уборная как в гранд-отеле. Отдельная кабинка под туалет и отдельное помещение с большим зеркалом, раковиной-чашей из черного гранита и позолоченными кранами. Облокачиваюсь на раковину, рассматривая своё отражение. И вроде меня не должна задевать эта женщина и ее отношения с Греховцевым, но сердце отчего-то колотится, а внутри нарастает какая-то злость.
«Эй, Эва, у Владислава есть любовница - это хорошо, значит, между вами ничего серьезного, и он тебя легко отпустит, как ты хочешь», — говорит мне здравый смысл. А вот женщина внутри меня бунтует и начинает психовать. Я даже не могу разложить на составляющие природу своей злости. Что меня задевает? Ревность? Это ни к чему, и наш договор не предусматривал верности. Что тогда не так?
Дышу глубже, чувствуя, как нарастает головная боль. И это тоже не от ревности - это от гормонов, которые я пью уже давно, и они мне не подходят. Так было и с Антоном: у меня часто болела голова после эмоциональных нагрузок. Беру салфетку и со злостью начинаю стирать помаду с губ. Слишком насыщенная. Она мне мешает.
Замираю, слыша, как дверь позади меня открывается.
— Вот ты где, — произносит Греховцев, проходя в уборную.
Не оборачиваясь, наблюдаю, как он запирается изнутри и подходит ко мне со спины. Очень близко. Моя голая спина чувствует ткань его пиджака и горячее дыхание в затылок. Его глубокие холодные глаза внимательно меня рассматривают через зеркало.
Мне хочется спросить у него, кто такая Ольга, и понять, будет ли он мне врать или уходить от ответа. Но эти вопросы тоже ни к чему. Я не имею на них права и в общем не хочу ничего знать. Не хочу, но напрягаюсь, сжимая губы.
— Всё хорошо? — вкрадчиво спрашивает он, а сам ведет подушечками пальцев по моей обнаженной спине. Касания легкие и ненавязчивые, но моя кожа реагирует мурашками.
— Да, — выдыхаю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Греховцев ухмыляется мне в зеркало, ловя мой взгляд.
— Ты стерла помаду? — его пальцы скользят по моей шее, подбородку, добираясь до губ, и слегка нажимают.
— Слишком яркая, — шевелю губами по его пальцам.
— Мне нравилась. Но тебе идет быть естественной, — помогает мне, стирая остатки помады пальцами.
Молчу, начиная дышать глубже. Потому что если открою рот, вырвется то, чего не стоит произносить. Например: «Ты спишь одновременно со мной и со своей девочкой на побегушках?» Это будет претензия. А претензий во мне нет.
Мужские губы касаются моего виска, а пальцы прижимаются к венке на шее.
— Почему ты напряжена? Что произошло?
— Ничего, всё хорошо. Я просто устала… — лгу, глядя ему в глаза.
Кажется, между нами накаляется воздух, становясь очень густым и горячим. И мое тело бунтует сейчас далеко не от страха близости. А от необоснованной, иррациональной злости.
Отвожу взгляд, отворачивая голову в сторону, чтобы не смотреть в его сейчас такие внимательные, давящие глаза.
Рука Греховцева ложится на мой подбородок и мягко, но настойчиво возвращает мое лицо к отражению.
— Смотри на меня, Эва. Когда ты отводишь взгляд, я теряю с тобой контакт и перестаю тебя чувствовать.
— Не надо меня чувствовать, — мой голос срывается. Я говорю резче, чем хотелось.
— Надо. Мне надо чувствовать тебя всегда, — выдыхает в мое ухо.
Пальцы на моем подбородке смещаются, снова поглаживая губы, заставляя рот приоткрыться.
— О чем с тобой говорила Ольга?
Молчу. Иначе с моих губ снова сорвется неуместная претензия.
— Что именно тебе сказала Ольга? — настаивает он.
— Не важно, — хрипло шепчу я.
Его вторая рука ложится мне на талию, притягивая ближе, вжимая в себя, и меня опаляет жаром его тела.
— Важно, если ты сбежала, — продолжает давить голосом. Греховцев тоже начинает злиться, его ладонь на моей талии сжимается сильнее. — Ты хочешь меня спросить о ней? Спроси!
— Нет, не хочу.
— Почему?
— Потому что мне неинтересно.
Греховцев цинично усмехается мне в ухо, хватка на моей талии ослабляется, и его рука ползет по моему животу, скользя по ткани платья.
— Быстро, без анализа и жеманства, перескажи мне слова Ольги, — требует он, кусая мочку моего уха, а потом шумно вдыхает запах у моей шеи.
— Она узнала меня, вспомнила, что видела в клинике. Ее очень интересовали наши отношения. Она просила не надеяться на будущее с тобой, ибо ты циничен, а я дама не твоего круга и не дотягиваю до высот, — в моем голосе яд. Я даже испытываю ненормальное удовольствие, пересказывая ее слова. — И сказала, что вы были близки.
Уже сама ищу его взгляд в зеркале, чтобы словить реакцию. А там - привычный холод и цинизм.
— Так и заявила с порога, что я ее трахал?
Его ладонь с моего живота смещается под левую грудь и прижимается, приподнимая мой бюст. Чувствую, как его возбужденный пах вжимается в мои бедра, и дыхание сбивается. С той стороны кто-то дергает ручку двери уборной, но мы не реагируем.
