А дело было в Элизабет Вудвиль, вернее, в ее матери. Имя последней было Джанетт Сен-Поль, и она была англичанкой французского происхождения. Она умерла, когда Элизабет была еще совсем ребенком, и о ней почти никогда не упоминали, в особенности после того, как Ричард Вудвиль женился вторично. Вторую его жену, дочь богатого ростовщика, также звали Джанетт.
Спустя годы, когда Элизабет стала королевой, Эдуард проследил за тем, чтобы родилась легенда о том, что матерью Элизабет была не простая дворянка, а вдова великого герцога Бэдфорда, дочь герцога Люксембургского Джанетт де Сен-Поль. Со временем все привыкли к этому, никто и не поминал о прежней Джанетт Сен-Поль, и вышло, что Элизабет Вудвиль является племянницей графа де Сен-Поля, каковой она на самом деле не была. Такое отношение к его роду возмутило благородного коннетабля Сен-Поля, но, щадя самолюбие английского монарха, он смолчал. Однако при таких обстоятельствах он, согласно кодексу чести, вовсе не был обязан принимать мнимого родственника. Это понял и Эдуард, когда гонцы привезли отказ графа впустить его в свои владения.
В итоге обескураженный король Англии остался один на один с Людовиком Французским. Карл Смелый бился в Германии, Сен-Поль не делал никаких шагов к сближению, скорее наоборот: шпионы донесли Эдуарду, что граф пытается отрезать ему путь к отступлению. Приближалась зима, лили бесконечные дожди, и король трясся в лихорадке в одном из придорожных замков, проклиная все и вся. Именно тогда Джон Мортон заговорил с ним о союзе с Людовиком Валуа, посол которого, сеньор Ле Мове, неожиданно прибыл в ставку Эдуарда. Он привез условия, в которых Людовик XI предусмотрел и интересы короля Англии.
Встреча обоих государей состоялась близ Амьена в местечке Пикиньи. Эдуард Английский и Людовик Французский облобызали друг друга через решетку на мосту через Сомму, и вскоре здесь же был подписан и договор. Правда, Эдуард начал было, следуя традиции, требовать французскую корону или, по меньшей мере Нормандию и Гиень, но в итоге сошлись на предложенных Людовиком условиях – весьма выгодных, если принять во внимание ситуацию. Людовик соглашался выплатить Эдуарду семьдесят пять тысяч золотых крон за отказ от союза с Карлом Смелым, после чего должно было наступить перемирие на девять лет, в течение которых Людовик обязывался выплачивать Англии ежегодно отступное в размере 50 тысяч золотых крон. Одним из условий договора было заключение брака между старшей дочерью Эдуарда принцессой Элизабет и дофином Карлом Валуа[27].
Но завершились переговоры тем, что Людовик по сути дела выкупил у Эдуарда королеву Маргариту Анжуйскую, вот уже пять лет томившуюся в Тауэре. Это вовсе не было актом милосердия со стороны Людовика – за свое освобождение Маргарита должна была отказаться от своего наследства в Анжу, Провансе и Лотарингии в пользу французской короны, а сама удалиться в один из монастырей по своему выбору. Так и случилось, и несчастная королева Алой Розы вскоре окончила свои дни в уединенной келье.
Когда герцог Карл узнал о состоявшемся союзе королей Англии и Франции, он, обезумев, примчался в Кале и в присутствии многих лиц высказал в глаза Эдуарду Йорку все, что думал о его измене и той грязной сделке, которую король англичан заключил с Валуа. Он был в крайней ярости, его гнев был праведен, но рядом с царственно невозмутимым Эдуардом Карл выглядел нелепо. Эдуард отлично сознавал, что выдержка и хладнокровие ему очень пригодятся в Англии, где соотечественники будут несколько обескуражены, получив вместо военной славы и добычи союз с извечным врагом. Разумеется, он понимал, что над ним посмеиваются при европейских дворах, но утешал себя, полагая, что договор, который он заключил в Пикиньи, даст ему возможность многие годы не зависеть от парламента, не нуждаться в средствах и обеспечит покой и процветание его королевству.
То же твердил Эдуарду и Джон Мортон, былой приверженец Ланкастеров и друг канцлера Маргариты Анжуйской Джона Фортескью. Исповедник Кларенса, назначенный после победы Иорков епископом Илийским, он вскоре стал одним из ближайших советников Эдуарда IV. Но Джон Мортон сам погрел руки на сделке с Францией: за то, что он убедил короля заключить союз, он получил от Валуа пенсион в две тысячи крон в год – довольно круглую сумму.
Поддерживали Эдуарда и Вудвили, и его близкий друг Гастингс. Даже вечно несговорчивый Кларенс, устав мокнуть под зимними дождями в Кале и тоскуя по жарким каминам Уорвик-Кастл и Кенилуорта, не стал, как обычно, устраивать скандала, лишь бы только позлить Эдуарда. Ричард тоже молчал и, лишь когда войско переправилось в Англию, внезапно открыто высказал свое мнение:
– У вас великолепная армия, государь, воинский талант и добрые союзники. Но вы не сделали ни единой попытки воспользоваться этими возможностями. Я считаю, что договор в Пикиньи был постыдной сделкой, умаляющей ваше рыцарское достоинство и воинскую славу старой доброй Англии – Англии, которая держала в страхе всю Европу своими победами над французами.
Эдуард, казалось, был ошарашен. Во Франции младший брат не сделал ни единой попытки воспрепятствовать заключению договора.
– Ричард, в былые времена вы и сами не раз позволяли себе рассуждать о том, что мы, управляющие народами, не можем, подобно рыцарям Круглого Стола, пускаться в авантюры в расчете добавить лишний подвиг к своему списку. Почему же я должен был рисковать измученной армией, когда условия Людовика Валуа были отнюдь не хуже, чем те, каких добивались короли Англии после Креси, Пуатье или Азенкура[28]? Разве вы сами поступили бы иначе, милорд Глостер?
Но Ричард продолжал стоять на своем, пока их отношения с королем не стали так натянуты, что ему пришлось уехать на Север Англии, где он был правителем.
Король долго пребывал в мучительном недоумении. Он чтил младшего брата, но эти рыцарские речи, эта пустая болтовня о чести Англии! Тем не менее он пропустил мимо ушей язвительные слова Кларенса о том, что Ричард повел себя так исключительно для того, чтобы добиться популярности у толпы.
Однако Джордж на этот раз оказался прав. Глостер еще во Франции оценил, какое впечатление произведет в Англии финал военной кампании Эдуарда. И, когда все королевство принялось выражать свое неудовольствие Эдуардом Йорком, которого, как мальчишку, обвел вокруг пальца француз, имя Ричарда – единственного, кто осмелился указать королю на эту ошибку, – не сходило с уст.
Популярности герцога Глостера способствовала и политика, которую он вел на севере королевства. Этот дикий край, где сильны были ланкастерские традиции, а лорды Пограничья вообще не желали признавать ничьей власти, неожиданно почувствовал, что им управляют – и управляют опытной рукой. Герцог не щадил непокорных, но и не скупился на милости для тех, кто впрягался в его упряжку.
