И это возымело свое действие. Смуты на Севере королевства утихли, мятеж Фокенберга пошел на убыль, а Глостер лично принял капитуляцию Бешеного Бастарда и его людей и осуществил необходимые репрессии, чтобы впредь неповадно было кому-либо поднимать меч против Белой Розы. Даже король Людовик XI наконец склонился к союзу с Эдуардом IV, прислав своих послов, которые заявили, что французский монарх готов на известных условиях выдать английскому венценосцу беглого графа Пемброка и юного Генри Тюдора. Эдуард призвал для совета брата, но Ричард, как оказалось, считал, что не стоит утруждать себя по столь ничтожному поводу, как Тюдоры.
Эдуард, однако, придерживался иного мнения.
– Нельзя забывать. Дик, что этот мальчишка – потомок Ланкастеров. По женской линии его род восходит к Джону Гонту[23], а по мужской его отец был сводным братом Генриха VI.
Но Ричард лишь отпускал скабрезные остроты насчет того, что обе эти ветви имеют начало, не освященное церковью, и не стоит этого мальчишку принимать за подлинного Ланкастера. К тому же шпионы донесли Ричарду, что оба Тюдора – и дядя, и племянник – находятся вовсе не у короля Людовика, а у герцога Бретонского Франциска, и тот по праву считает их своей военной добычей, отнюдь не собираясь возвратить Франции.
Речи младшего брата успокаивали сердце короля.
Средний из братьев, Джордж Кларенс, получивший благодаря своей жене Изабелле Невиль почти все богатства покойного Уорвика, стал едва ли не могущественнейшим человеком в Англии. Он впал в непомерную гордыню, одевался в немыслимо пышные одежды, устраивал грандиозные, невиданные по роскоши пиры. При короле он держал себя дерзко и дошел до того, что стал поговаривать, что, если бы не любовь к брату, он отнюдь не предал бы Алую Розу и своего тестя Уорвика, а тогда Эдуарду едва ли удалось получить трон.
Король хмуро поглядывал на него в такие минуты, но, опьяненный сознанием своего величия, Кларенс не придавал значения этим взглядам. И лишь заметив, что поток почестей, титулов и пожалований пролился на Ричарда, а вовсе не на него, невольно опешил.
– Милорд, брат мой! – восклицал он, обращаясь к королю. – Вы сделали калеку Глостера констеблем, дали ему большое чемберленство Англии, сделали его главным судьей и стюардом герцогства Ланкастерского, да вдобавок еще и наградили титулом вице-короля Уэльса. Перечень ваших милостей, обрушившихся на беднягу Дика, не имеет границ, в то время как я, столько раз рисковавший жизнью ради вас лицом к лицу с Медведем Уорвиком, не удостоился ни одной мало-мальски пристойной награды!
Однако король лишь посмеивался, возражая, что Джорджу грешно жаловаться после того, как он сделался наследником Делателя Королей и самым богатым человеком в Англии.
– Милорд, это досталось мне лишь благодаря моему браку, в то же время от вас я не получил ни единой привилегии. И это тогда, когда Дик… Я не говорю уже об этих выскочках Вудвилях, которые буквально заполонили двор, так что достойным лордам и ступить некуда. Вся Англия возмущена тем, как вы обращаетесь с наследием древнейших родов, раздаривая его направо и налево наглым и низко родным родичам королевы…
– Довольно, Джордж! – прерывал брата Эдуард. – Я вполне сыт вашей жадностью и малодушием, как и вашими постоянными намеками на то, что короной я обязан именно вам. Не забывайте, что то же самое любил повторять и ваш тесть, герцог Уорвик, упокой. Господи, его грешную душу. И чем это кончилось? Вы же, любезный брат, решились на союз со мной, лишь когда поняли, что Уорвик после брака его младшей дочери с принцем Уэльским никогда и пальцем не пошевелит, чтобы посадить вас на трон.
Джордж, насупившись, глядел на короля.
– Не упускайте из виду, Нэд, что парламентский акт семидесятого года провозгласил меня наследником престола после Эдуарда Ланкастера! И разве сейчас, когда не осталось прямых потомков Ланкастеров, я не являюсь претендентом на трон?
Эдуард какое-то время в упор смотрел на брата, потом медлительно постучал себя пальцем по лбу и угрожающе усмехнулся.
– Говорят, тебя не так давно укусила за нос собачка. Порой мне кажется, что после этого ты несколько повредился рассудком. Бедный мой Джордж! Хотел бы я знать, как ты будешь выглядеть в глазах пэров в совете, когда внезапно объявишь, что и ты тоже Ланкастер.
Джордж удалился в бешенстве. Действительно, на носу у него оставался заметный шрам от укуса, который приходилось запудривать. В остальном же он был по-прежнему хорош собой, статен и не лишен обаяния. И, когда он разглядывал себя в зеркале, ему не раз приходило на ум, что с его подлинно королевской осанкой он нисколько не хуже Эдуарда выглядел бы на троне.
И какая разница, чью корону наследовать – Ланкастеров или Иорков? Ведь при дворе еще не забыли, как мать Эдуарда, герцогиня Иоркская, во всеуслышание объявила, что родила первенца не от мужа, а от стрелка Блейборна, а значит, первым из Иорков является именно он – Джордж Кларенс. Что же касается достославного парламентского акта, то его никто не отменял, а если так, то разве не он по-прежнему законный наследник престола? Поистине, не раз приходилось Джорджу пожалеть о том, что он так поспешно перешел на сторону Эдуарда под Барнетом.
Сомнения и колебания этого брата короля привели к тому, что в 1473 году он с готовностью поддержал ланкастерского графа Оксфорда, который обрушился на южное побережье Англии со снаряженной во Франции флотилией. Связным между ними служил брат погибшего Делателя Королей епископ Джордж Невиль. Когда же Оксфорд высадился в Корнуоле и попытался поднять мятеж, Кларенс, находясь в центральных графствах страны, открыто заявил о своих правах на корону.
Кончилась эта авантюра плачевно. Оксфорд после длительной осады был схвачен в одном из замков и заточен в Кале в крепости Хэмс, туда же был заключен и епископ Иоркский. Теперь ему припомнили и родство с Уорвиком, и то, как некогда он помог уйти из-под опеки Иорков своей племяннице Анне Невиль, и то, что он взял под свое покровительство семьи многих уничтоженных Эдуардом IV ланкастерцеа.
Его содержали в суровом заключении до 1476 года, пока наконец-то Эдуарду не напомнили, что именно епископ отворил перед ним ворота Лондона в разгар схватки с Делателем Королей. Однако, выпустив престарелого прелата из темницы, король обобрал его до нитки. Лишь из милости Джорджа Невиля приютили в одном из монастырей его былой епархии, где он вскорости и умер.
Что же касается Джорджа Кларенса, то, казалось, ему снова все сошло с рук. Король ограничился сдержанным выговором и на некоторое время удалил герцога от двора, запретив являться, пока сам он не изволит его призвать. Джордж, разумеется, не удержался, чтобы не съязвить, и в присутствии всех лордов заявил, что Эдуард никак не может простить ему, среднему Йорку, его дружбу с Делателем Королей. На это король утомленно заметил, что если бы дело было в этом, то уж он бы начал с того, что постарался конфисковать большую часть владений покойного Уорвика в пользу короны, а вовсе не дарить их Кларенсу.
