Густая толпа прохожих теснилась на тротуаре. Почтенный буржуазный папаша, волочивший за руку упиравшегося бутуза, толкнул Фужера и даже не извинился, всецело занятый маленьким крикуном.
– Вот увидишь, – ворчал он, – вот увидишь, скажу ли я маме…
И Фужер насмешливо подумал:
«Вот и я буду таким по воскресным дням».
Ему захотелось остаться одному. Он повернул в первую же поперечную улицу – улицу старого Лиона, узкую между рядами высоких домов. Пробило семь часов. Перед ним было окно ресторанчика, занавешенное белою занавескою. Фужер открыл дверь, сел за столик и заказал обед.
От обеда мысли его не сделались менее мрачными. Он вышел, некоторое время бродил по улицам и вовсе не преднамеренно снова попал на набережную, совсем безлюдную в эту темную пору.
И он рассеянно пошел вдоль Роны, как вдруг его задумчивость была прервана необычной встречей. Случайно подняв глаза на фонарь, он увидел в шести футах от земли довольно прилично одетого человека с цилиндром на голове, и человек этот лез вверх по чугунному столбу. В изумлении он остановился; незнакомец чрезвычайно вежливо приветствовал его, величественно сняв шляпу.
– Послушайте, сударь, – сказал Фужер, – что вы делаете там наверху, простите за нескромность?
– Сударь, – отвечал тот, – с вашего разрешения, я ищу театральный билет, который я имел несчастье как-то потерять.
Голос был чрезвычайно сладкий, а нос – малиновый. Фужер усмехнулся и не удивлялся больше.
– Черт возьми, – сказал он. – Чрезвычайно досадная потеря. Но вы действительно в ней уверены? Вы повсюду искали, сударь? Я подразумеваю – на всех ли фонарях набережной?
– Увы, сударь, нет, – был ответ. – Их слишком много!
Сказав это, человек вдруг соскользнул с фонаря наземь, упал и снова встал, не без труда.
– Я отказываюсь от этого, – сказал он самым что ни на есть мрачным тоном. – И так как моя неудача отныне вполне безнадежна, я брошусь вот сюда, в воду.
И он сделал вид, будто собирается перелезть через высокий парапет.
– Не делайте этого, сударь, – сказал живо Фужер. – Самоубийство – спорт, давно вышедший из моды. Кроме того, подумайте хорошенько, умоляю вас, неужели вы намерены утопиться в воде, когда на свете столько вина?
– Черт побери! Вы правы, – отвечал незнакомец, сразу же соглашаясь, – вы, сударь, правы и вы мудрец. Разрешите мне преклониться здесь перед вами, как ни недостоин я. Ваше имя не Пифагор или Платон? Или вы, быть может, ученик Парменида божественного? Все это начинало забавлять Фужера.
– Вы оказываете мне много чести, сударь, – отвечал он. – Но я только скромный дипломат, из самых неизвестных, и меня зовут Бертраном, к вашим услугам.
Незнакомец поклонился вторично.
– Это я, сударь, ваш покорнейший слуга. Меня звать Панталоном, если только это имя не оскорбляет вашего слуха. И мое ремесло – быть астрологом, хиромантом, карикатуристом и праздношатающимся. Сверх того, я имею претензию на философию и по мере сил стараюсь следовать заветам нашего общего учителя, Ноя.
Он в третий раз поклонился.
– Несмотря на это, – продолжал он, став мрачным, – моя философия сегодня вечером подверглась жестокому испытанию. Моя сегодняшняя потеря огорчает меня много больше, чем вы можете себе представить. И я напрасно пытался только что утопить мое горе в четырех бутылках бургундского, правда разбавленного.
Он мрачно умолк.
– Сударь, – сказал Фужер, – я понимаю вашу справедливую горесть и сочувствую ей. Но разве беда непоправима? Вы потеряли театральный билет; этот билет, вероятно, не единственный, и я полагаю, что мы сможем достать в кассе другие билеты.
Карикатурист-астролог покачал головой:
– Сударь, – сказал он похоронным тоном, – у меня нет денег. Или, сказать вернее, у меня нет их больше. Оттого что они у меня были. Но в этот век железа бургундское, даже разбавленное, стоит в двенадцать и даже в тринадцать раз больше своего веса в сестерциях.
Фужер в свой черед снял шляпу:
– Значит, сударь, я приветствую в вашем лице жертву нынешнего железного века! В качестве таковой не окажете ли вы мне честь, приняв от меня кресло первого ряда, и не позволите ли мне поместиться в театре рядом с вами? Сегодня я в достаточной мере мрачен и печален, так что я очень нуждаюсь в обществе человека учтивого, справедливого и красноречивого, каковым являетесь вы.
Человек учтивый, справедливый и красноречивый сделал такой глубокий поклон, что чуть не упал снова.
– Сударь, – произнес он с благородством, – ваше предложение воистину великолепно. Но увы! Мне приходится по чести отказаться от него. Оттого что я не принадлежу к привилегированной касте тех, которые садятся в первом ряду. Кроме того, не смею утаить от вас, что я пьян.
– Сударь, – решительно заявил Фужер, – астрологи, дипломаты и философы выше каких бы то ни было каст. И Ной, о котором вы упоминали, учил нас, что лучше быть пьяным, как вы и я, чем быть безумным, как все остальное человечество. Идемте, сударь!
– Я иду! – сказал последователь Ноя, которого это убедило. – Я иду, и я отдаю себя в ваше распоряжение, сударь, оттого что, воистину, вы говорите золотые слова.
IX
В театре они заняли два места в третьем ряду, с той стороны, где в оркестре помещались скрипки. Занавес был уже поднят. Но спектакль только начинался. Играли «Вертера» Массне.
– Не осуждайте меня, – сказал Фужеру его странный спутник, – не осуждайте меня за мое пристрастие к этому произведению, лиризм которого, быть может, несколько искусственный. Но тень великого Гете все же витает над современными гармониями. И немало философических выводов можно извлечь из всяческих «Вертеров», музыкальных и драматических.
Едва усевшись, он замолчал и стал слушать с наслаждением.
Зал был почти совсем темен. Фужер, ни разу тут не бывавший, едва мог разглядеть, что он был огромный и довольно красивый, старый и сильно разукрашенный почерневшей позолотой.
Зрителей было много, хотя час был еще ранний; свободных мест было уже мало, оттого что лионцы рано обедают и, кроме того, гордятся аккуратностью.
Партер был полон, галереи битком набиты, и Фужер, ища глазами изящно одетых модниц, заметил, что все ложи были заняты дамами. Но лампочки вроде ночников давали слишком мало света, чтоб можно было судить о туалетах и о лицах. Фужер терпеливо стал ждать антракта и принялся смотреть на сцену.
На сцене в это мгновение вовсе не было актеров. Скрипки негромко повторяли мелодию пирушки, арфы играли прелюдию к чистому и строгому мотиву «лунного света». Вертер и Шарлотта еще не возвратились рука об руку в голубоватую декорацию, изображавшую сад бургомистра.
