встречается со своим отцом, и он об этом не знает. Ни один из них не знает.
— Посмотрим, дорогой. Мы еще все решаем.
Кин кивает и подходит ко мне поближе, снова поглядывая на Павла, как будто все еще пытается его оценить. Для моего маленького мальчика он, наверное, выглядит гигантом.
— Мне нужен твой телефон, — говорит мне Павел, протягивая руку.
Я достаю из сумочки разбитый телефон и передаю ему. Он берет его без выражения и сует в карман.
Без единого слова он снимает сумку с моего плеча и начинает идти.
Я крепче сжимаю маленькую руку Кина и иду за ним по коридору к вертолету, который ждет, чтобы отвезти нас в то будущее, которое запланировал Павел.
22
Павел
В салоне самолета тусклое освещение, тихий гул заполняет пространство. Роман наливает нам обоим выпить; после последних двенадцати часов нам это нужно. С момента посадки он почти не разговаривал, только смотрел на меня, подняв брови в молчаливом вопросе.
Хоуп свернулась калачиком и спит на кремовом диване в задней части салона, прижав к себе сына. Видя ее такой, мягкой и материнской, со всеми ее защитными чертами, сглаженными сном, у меня сжимается сердце.
В тот момент, когда я узнал, что у нее есть ребенок, все в этой ситуации стало гораздо сложнее. Теперь речь идет не только о защите Хоуп, но и о защите совершенно невинного человека, который был втянут в эту войну не по своей вине.
Через проход Роман протягивает мне стакан и опускается на свое место.
— Итак. Женился, да? Мне обижаться, что меня не пригласили?
Я неопределенно хмыкаю, приветствуя знакомое жжение водки, скользящей по горлу. Это кажется уместным в день, когда я взорвал свою тщательно упорядоченную жизнь.
— Нет, это было скорее... спонтанно.
Роман фыркает.
— И что теперь? Она будет жить с тобой в комплексе?
— Так обычно и бывает в браке.
— Когда он добровольный, конечно. — Он поправляет позу. — Полагаю, она не была совсем добровольной невестой. А теперь ты привозишь ее и ребенка, чтобы они жили с нами всеми. Ты понимаешь, в какую опасность ты всех ставишь?
Комплекс — это не только мой дом; это место, где мы все живем, где спит его беременная жена, где бегают трое детей Максима. Хоуп — неизвестная переменная, дочь нашего врага, у которой есть все основания нас ненавидеть.
Возможно, я не учел всех последствий, когда надел ей на палец кольцо. То самое кольцо, которое, как я заметил, она сорвала. Я планирую исправить это в ближайшее время.
— Я прослежу, чтобы она оставалась на моей территории, и буду пристально за ней следить, — клянусь я, встречая его взгляд. — Но в обмен я хочу, чтобы ты пообещал оставить ее в покое. Никаких допросов.
Роман сжимает губы, но он знает, как обстоят дела. Кодекс братвы делает жен и детей неприкосновенными. Даже если они дочери врага.
Роман смеется, и его резкий, безрадостный смех действует мне на нервы.
— Почему ты так уверен, что она не представляет для нас угрозы?
— Инстинкт. Она боится Саймона. Я видел это у алтаря, когда она стояла напротив него. Такой страх невозможно сымитировать. — Страх, который я не видел, когда заставил ее встать перед священником. Тогда она без труда продемонстрировала свою страсть. Этого было достаточно, чтобы я понял все, что мне нужно. — Саймон был готов вышибить ей мозги, потому что она не хотела сбежать с ним. Он собирался заставить ее бросить своего ребенка. Не совсем любовные отношения.
Роман пожимает плечами.
— Это ничего не доказывает. Она могла что-то знать, могла быть вовлечена в его планы. Ты не знаешь, кому она верна, но точно не тебе и не нам.
— Может быть, но я докажу тебе и Максиму, что она не верна и Саймону.
Максим и Кира будут в пути еще неделю. У меня будет время найти доказательства, что она не причастна к воссозданию Черной компании и похищению Софии.
Роман молчит, глядя в окно самолета на темноту. Я знаю, что ставлю его в неприятное положение, прося довериться мне, основываясь только на интуиции. Но я все исправлю.
Он медленно отпивает глоток из стакана в руке.
— Есть ли вероятность, что ребенок твой?
Я поворачиваю шею из стороны в сторону. Это вопрос, о котором я стараюсь не думать. Ему четыре года, значит, он был зачат примерно в то время, когда мы спали вместе.
— Мы были осторожны.
Он насмешливо фыркает.
— Множество детей рождается, несмотря на «мы были осторожны».
— Хоуп говорит, что Кин не мой, да и не Саймона тоже. Он даже не похож на меня. Я делаю еще один глоток, позволяя жжению отвлечь меня от неприятной возможности, что он может быть не моим.
Тем не менее, Кин похож на свою мать. Те же прямые черные волосы, те же высокие скулы и нежный рот. За исключением глаз — чистых и ярко-голубых, почти электрических.
— Но он примерно того же возраста, — настаивает Роман, и на его лице написано сомнение. Это чертовски раздражает меня.
— Забудь об этом, — резко говорю я. — Кто бы ни был его биологический отец, сейчас его нет в нашей жизни.
Мысль о том, что какой-то безликий незнакомец прикоснулся к Хоуп, сделал ее беременной, а потом исчез, заставляет меня сжимать кулаки. Мне не должно быть дело до того, кто был после меня, но мне не все равно. Вероятно, потому что для меня не было никого другого после нее.
Роман крутит свой бокал, лед звенит о хрусталь.
— Если ты так говоришь. Но это не меняет того факта, что ты женился на ней, а значит, ребенок — твоя ответственность.
Я тяжело выдыхаю и провожу рукой по лицу.
— У него есть мать. Я ему не нужен.
Максим изменился к лучшему, став отцом. Но это не значит, что так будет со всеми. И уж точно не со мной.
Я провалился как брат. Почему я должен быть лучше как отец?
— Слушай, я знаю, ты думаешь, что я поступаю опрометчиво...
— Опрометчиво? Нет, скорее совершенно безумно. — Роман указывает на меня обвиняющим пальцем. — Ты слеп, когда дело касается ее. Мой единственный совет — запирать дверь на ночь. Она однажды ударила тебя ножом, и я чувствую, что она сделает это снова, если представится возможность.
Я безрадостно смеюсь.
— Слепота киски — это не реальность.
— Пожалуйста. Ты не решаешь, что есть на обед, не взвесив все за и против. Каждое твое движение
