убить любого, кто посмеет на нее взглянуть, – она меня прерывает.
Прижимает пальцы к моим губам и качает головой.
– Молчи, – шепчет дрожащим голосом. – Ничего не говори. Иначе между нами будет скандал.
Она прикусывает губу, и я понимаю. Понимаю, что если мы сейчас заговорим, слова разрушат ту хрупкую близость, которая возникла между нами.
И впервые за много лет я улыбаюсь. По-настоящему улыбаюсь.
Эта женщина… Она знает меня лучше, чем я сам себя знаю. Видит, что творится у меня внутри. И защищает нас обоих от правды, которую мы еще не готовы произнести вслух.
Накрываю ее губы своими и целую жадно, отчаянно. Она отвечает мне с той же страстью, вцепляется в мою рубашку и притягивает ближе.
Это не нежность. Это голод – взаимный, всепоглощающий. Мы оба задыхаемся от недосказанности, от пожирающего нас желания.
Я так хочу сказать ей… что? Что я ее люблю?
Не знаю, что это такое. Никогда не знал.
Но то, что я чувствую к ней, сильнее всего, что было в моей жизни. Сильнее жажды власти, сильнее жажды крови… сильнее всего.
И пока она целует меня с такой же страстью, пока ее руки расстегивают мою рубашку, пока она стонет, произнося мое имя, этого достаточно.
Слова подождут.
Сейчас есть только мы. Только этот огонь, который сжигает нас и возрождает заново.
И впервые в жизни Амир Демир не хочет больше нигде быть.
Глава 32
Лежу на спине, уставившись в потолок, лунный свет рисует причудливые узоры сквозь резные ставни. Прохлада воздуха не может охладить жар, который все еще пульсирует под кожей, отзываясь в каждой клеточке моего тела.
Рядом Амир. Он дышит ровно и глубоко, широкая грудь размеренно поднимается и опускается. Но я знаю, что он не спит.
Чувствую это кожей, всеми натянутыми, как струны, нервами. Между нами искрит тот же электрический разряд, что и несколько часов назад, когда мы вернулись из ресторана.
Закрываю глаза, но сон не приходит. Вместо него – воспоминания о том, что произошло сегодня вечером.
Как я стояла перед зеркалом, снимая украшения, а он подошел сзади. Как его пальцы коснулись моего затылка, убирая волосы, и я задрожала от этого простого прикосновения.
– Молчи, – прошептала, увидев в его глазах желание что-то сказать. – Ничего не говори. Иначе между нами будет скандал.
И он послушался. Амир Демир, привыкший к тому, что весь мир склоняется перед его волей, промолчал.
Но его тело… его тело кричало громче любых слов.
Я помню каждую деталь. Как дрожали его руки, когда он расстегивал молнию на моем платье. Как он замер на мгновение, когда ткань упала к моим ногам, обнажив кружевное белье. В его дыхании чувствовался голод – не просто физический, а нечто более глубокое, первобытное.
В его глазах горел огонь, темные зрачки расширяются, поглощая радужку, а на скулах заиграли желваки. Я никогда не видела мужчину в таком состоянии – на грани контроля, готового сорваться в пропасть желания.
– Элиф, – выдохнул он мое имя так, словно это была молитва или проклятие.
Но я снова приложила палец к его губам и покачала головой. Слова все разрушили бы. Сделали бы происходящее реальным, заставили бы нас признать то, что мы еще не были готовы признать.
Тогда он схватил мою руку и прижал ладонь к своей груди, где под черной рубашкой бешено колотилось сердце. Его сердце билось ради меня. Из-за меня. И в этом жесте было больше признаний, чем в тысяче слов.
Его губы накрыли мои – жадно, отчаянно, словно он пытался поглотить мою душу. Я ответила ему с той же страстью, цепляясь за плечи и притягивая ближе. Между нами не осталось места ни для воздуха, ни для мыслей, ни для сомнений.
Потом он поднял меня на руки, понес к кровати. Но не бросил, как в первую ночь. Он бережно опустил меня, словно самое дорогое сокровище, и просто стоял рядом, глядя на меня.
В его взгляде было столько эмоций: желание, нежность, что-то похожее на благоговение. И боль. Странная, щемящая боль, которую я не могла понять.
Потянулась к нему, начала расстегивать его рубашку. Пуговицы поддавались медленно, а мои пальцы дрожали от волнения. Когда ткань наконец упала на пол, я замерла, разглядывая его торс.
Шрамы. Множество шрамов – тонких, как ниточки, и широких, рваных, словно от ножа. Карта его жестокой жизни, написанная на коже. Я коснулась одного из них – длинного, пересекающего ребра, – и он вздрогнул.
– Больно? – прошептала я.
Он покачал головой и накрыл мою руку своей.
– Только когда ты не прикасаешься, – хрипло ответил он.
И тогда я поцеловала каждый шрам. Медленно, нежно, чувствуя, как он напрягается под моими губами. Его дыхание стало прерывистым, а руки сжали мои распущенные волосы.
Когда я добралась до самого большого шрама – в форме звезды на левом плече, – он не выдержал. Схватил меня за плечи, развернул и прижал к кровати, нависая сверху.
– Ты сводишь меня с ума, – прорычал, впиваясь губами в мою шею. – Совершенно, безнадежно с ума.
Его поцелуи были жадными, требовательными. Амир оставлял на моей коже следы – засосы, легкие укусы, – словно метил свою территорию. А я… я просила еще.
– Амир, – выдохнула, выгибаясь под ним. – Пожалуйста…
Он застонал – низко, гортанно, этот звук шел откуда-то из глубины его души. Он сорвал с меня белье – торопливо, почти грубо, ткань затрещала в его пальцах. Затем сорвал остатки одежды с себя.
А потом была боль. Острая, пронзительная, когда он вошел в меня одним мощным толчком. Я вскрикнула, вцепившись в его плечи, и он замер.
– Прости, – прошептал он, целуя мои мокрые от слез щеки. – Прости, я не хотел… не мог больше ждать…
Но боль быстро отступила, сменившись чем-то другим. Полнотой. Единением. Ощущением, что мы стали одним целым.
Сначала он двигался медленно, давая мне привыкнуть. Каждый толчок был точным, выверенным, направленным в те места, от которых я задыхалась от удовольствия. Его темные глаза не отрывались от моего лица, изучая каждую эмоцию, каждое изменение в выражении.
– Смотри на меня, – приказал он, когда я попыталась закрыть глаза. – Всегда смотри на меня, когда я внутри тебя.
И я смотрела. Смотрела, как его лицо искажается от напряжения, как на лбу выступают капли пота, как он борется с собой, сдерживая первобытные инстинкты.
Но потом контроль ускользнул от него. Движения стали более резкими, глубокими, и из его горла вырвался тот самый рык – низкий, животный, полный
