Читаем без скачивания Современный швейцарский детектив - Фридрих Глаузер

Хорошо. Юцелер стал рассказывать уже знакомые вещи — о лечении сном, о долгой, мучительной борьбе за душу показательного больного Питерлена (примечательно было, пожалуй, только, что палатный тоже употреблял выражение доктора Ладунера: «показательный больной»), о попытке добиться единодушия среди санитаров, о том, что он обсуждал этот вопрос с доктором Ладунером…

— Здесь все как в той монастырской школе сестер и братьев милосердия. Навредить друг другу — пожалуйста… Никакой коллегиальности. Все бесконечно жалуются на очень длинные рабочие смены — с шести утра до восьми вечера… Но никаких совместных попыток изменить положение. В других больницах санитары объединились, а мы, как всегда, в хвосте. Другие угрожают забастовкой, если не улучшат их положение. А в Рандлингене никто пикнуть не смеет… Директор зачислил брата своей второй жены механиком, тот саботировал, где только мог. Но и я не сидел сложа руки. Я много читал про тактику, про борьбу… Я и другие книги читал, особенно одну, довольно странная книга. В ней автор утверждает: твой злейший враг — пролетарий, твой же собрат по классу… Я это проверил на себе, здесь, в больнице. Если бы меня постоянно не прикрывал доктор Ладунер, я бы уже давно вылетел отсюда. И вот мне пришлось взять на себя отделение. Я несу полную ответственность за все, что происходит в «Н», потому что старший санитар Вайраух…

— Занят журнальчиками по нудизму…

— Именно так, вахмистр. — И Юцелер улыбнулся краем рта. — Мне все же удалось сплотить вокруг себя нескольких человек, мы попытались примкнуть к союзу санитаров других больниц. Но почасовики и механик… Понимаете, вахмистр, в такой больнице, как наша, весь персонал делится не только на эти две большие группы — почасовиков и желающих объединиться в союз. Между ними постоянно колеблется то туда, то сюда большая группа людей… Вы знакомы с историей Великой французской революции?

— Плохо…

— Между двумя противоположными партиями, разъяснял Юцелер, полностью переходя на книжный язык и сохраняя только напевную интонацию, которая сразу же выдавала в нем уроженца гор. — Между правыми и крайне левыми, «горой», находился центр — «болото», как его тогда называли — «le marais». То были люди, которые хотели просто жить, зарабатывать деньги, иметь достаток. Вот они и решили исход борьбы. У нас тоже есть своя партия «болота». Это те люди, которые ничего не имеют против, чтобы другие добились для них повышения заработной платы, у них есть счет в банке, они дрожат за свое место…

— Как Боненблуст… — тихо сказал вахмистр.

— И он в том числе… Вот они и решили дело. Мы вступили в Федеральный союз работников государственных учреждений и предприятий. А почасовики — в Евангелическую партию труда. Ну, директор был, конечно, доволен. Доктор Ладунер, к которому я пришел после собрания, только пожал плечами. Выходит, ничего не поделаешь… Кризисное время… На меня открыто никто никогда не нападал, но травля Гильгена была, собственно, направлена против меня.

Юцелер посмотрел на покойника. Казалось, маленький Гильген улыбается.

— Доктор Ладунер очень любил Гильгена. Другие это тоже знали. Здесь в отделении в общем неплохие ребята, в основном молодые санитары, но мне приходится постоянно все проверять за ними. Гильген был самый старший из них. Я сделал его своим заместителем. И это было самой большой ошибкой… Гильген был очень старательный, но ничего не смыслил в дисциплине. А в отделении был необходим порядок. Особенно с момента, как доктор Ладунер ввел трудотерапию, ведь все стало по–другому, не как раньше… Мы должны все наше время отдавать пациентам, занимать их чем–то, даже в их свободное время, чтобы они читали, играли, только чтоб не погружались в себя, нам ведь нужно думать о том, чтобы выпустить их отсюда…

Штудер удивлялся про себя. Простой человек этот Юцелер, вырос приемышем, а говорит спокойно, обдуманно… знает, чего хочет…

— Мне приходилось ругать Гильгена. Раз в две недели мне полагается свободный день и еще полдня в промежутке. За год набирается две недели отпуска. Когда я вернулся, в отделении царил хаос. Гильген не умел приказывать… Как все робкие люди, он был или груб, или слишком мягок. И его начали ненавидеть.

В больницах много сплетен. Я никогда не принимаю в них участия, но вы легко можете себе представить, как это бывает, вахмистр, вы ведь тоже работаете, где много людей… И никто не может точно сказать, где кончается власть Матто, как выражается Шюль… И вот молодые санитары побежали к Кнухелю в «П», к дирижеру духовой капеллы, и пожаловались на Гильгена… Возможно, он тут… — Юцелер постучал по красному покрывалу, на котором лежал покойник, — действительно в чем–то был недостаточно корректен в своих действиях. Кнухель дал им совет последить за Гильгеном. Все знали в общих чертах — ведь здесь живешь как под стеклянным колпаком, — что Гильгену приходится туго. Его подловили на том, что он был на полевых работах в чьих–то надеванных башмаках, помеченных внутри инициалами пациента. Один из молодых санитаров сообщил об этом Кнухелю, Кнухель пошел к палатному из «П», своему единомышленнику, не то анабаптисту, не то члену секты субботников или евангелистов… Я не очень–то разбираюсь во всех этих сектах… И палатный из «П» побежал к директору. Я ничего не знал об этом деле. Господин директор составил протокол в присутствии палатного из «П», Кнухеля и молодого санитара из моего отделения. Все за моей спиной и за спиной самого Гильгена. Потом пригласили других санитаров отделения и произвели обыск в шкафу у Гильгена. Нашли там еще пару кальсон, тоже помеченных инициалами пациентов. Гильгена пригласили в кабинет директора. Устроили пренеприятный допрос. Вы знали Гильгена. Он мне рассказывал вчера вечером, что разговаривал с вами позавчера после обеда. Он был весь в смятении… Я убежден, он не брал ни ботинки, ни кальсоны. Кальсоны могли перепутать в прачечной при стирке, а ботинки… У меня подозрение, ему их подсунули, ведь утром, когда нужно бежать на полевые работы, времени так мало, тут не до того, чтоб рассматривать метки в ботинках. Но Гильген не умел защищаться. Он только молчал.

— Да, — сказал Штудер, вздыхая, — молчать он умел…

— И потом, нужно принять во внимание: больная жена, долги, заботы, дети у чужих людей… На свете столько подлости… Маленький Гильген никому не сделал ничего дурного. Нельзя же ему ставить в вину его несогласие по поводу духовой музыки… А ему поставили… И предали его… Протокол был составлен директором за три дня до «праздника серпа». Он собирался послать его в опекунскую комиссию и внести предложение об увольнении Гильгена.

Однако, если у той стороны были шпионы, есть они и у меня… Вечером мне все стало известно. Около шести часов. Мне разрешается ночевать у себя дома. Но на эту ночь я остался в больнице; с половины седьмого до одиннадцати я обегал всю больницу, одно отделение за другим. Я убеждал, агитировал… Нам нужно держаться вместе, говорил я, с каждым из нас может произойти такое, подумайте хорошенько, речь идет о нашей свободе от произвола… Люди оставались глухи. У всех находились отговорки. На следующий день я продолжил свою работу. Я стал выдвигать более решительные требования: если Гильгена уволят, говорил я, мы объявим забастовку. Это было глупо, я признаю… Из–за «болота», потому что «болото» не хотело принимать в этом участия. Лягушки в болоте отвратительны, они уползают в тину, если кто идет по берегу, а как только все стихнет, они опять начинают квакать… Вот сейчас, когда директор умер, лягушки квакают очень громко. Потому что они знают, при докторе Ладунере повеет другим ветром…

Так наступил день накануне «праздника серпа». Я узнал, что директору стало известно о моем плане забастовки. Это могло и мне стоить головы, но я не боялся. Я всегда найду работу, меня в той больнице очень неохотно отпустили. У Гильгена же все было иначе. В тот вечер я подходил к телефону и подзывал директора…

Штудер сидел, опустив голову и уперев локти в колени. Но тут он встрепенулся:

— Один вопрос, Юцелер. Вы не узнали голос звонившего?

Пауза, долгая пауза. Юцелер наморщил лоб. Потом стал рассказывать дальше, словно вахмистр и не задавал ему никакого вопроса…

— Когда директор возвращался от телефона, я остановил его. «Мне нужно еще сегодня вечером с вами поговорить», — сказал я. Он посмотрел на меня насмешливо: «Так невтерпеж?» Я сдержался и только сказал «да». «Тогда, — ответил он, — ждите меня в половине первого у моего кабинета». И пошел дальше. Я ждал его в назначенное время, недолго. Он появился. И мы прошли в кабинет. Я потребовал, чтобы он показал мне протоколы, он поднял меня на смех. Тогда я перестал церемониться и стал угрожать ему. Я сообщу о нем в газету, сказал я. Это свинство, как он обращается с медицинским персоналом! Я упрекнул его и в его любовных заигрываниях с сиделками… Тогда он тоже начал кричать, что найдет на меня управу, занесет меня в черный список, и объявил мне, что увольняет меня и позаботится о том, чтобы мне нигде не дали работы. А я все твердил про протоколы… В конце концов, история с Гильгеном приключилась в отделении «Н», где я числюсь палатным санитаром, у меня есть право потребовать предоставить мне возможность увидеть показания других. Все это направлено против меня, но мне известно, что доктор Ладунер поддерживает меня… Вот этого мне не следовало говорить, он тут же ухватился за это. С доктором Ладунером, сказал он, у него свои счеты. Известно ли мне, сколько пациентов умерло в последние дни в «Б» — один? Он уже попросил составить список и тоже направит его в опекунскую комиссию, чтоб там видели, как этот врач тут хозяйничает. За время его директорства смертность в больнице всегда была очень низкой, и только как началось это манипулирование новейшими методами, стало так много смертей. Он проверил все протоколы вскрытий, произведенных доктором Блуменштайном, там не все в порядке. Ему даже лично пришлось перепроверить два случая и направить анализы крови на экспертизу судебной медицины. Вот он дождется результатов оттуда и займется тогда доктором Ладунером, этот господин давно уже действует ему на нервы, переманил на свою сторону всех врачей, всех ассистентов. А пока еще он, Ульрих Борстли, директор психиатрической больницы в Рандлингене, и тут уж знаменитый доктор Ладунер ничего поделать не может, несмотря на всю свою премудрость, влияние и дипломатию. Вот здесь протоколы вскрытия — и он похлопал по крышке письменного стола, — и здесь же показания свидетелей относительно Гильгена. А я могу проваливать ко всем чертям, и поживее…