Читаем без скачивания Современный швейцарский детектив - Фридрих Глаузер

Наконец настало утро, раннее осеннее утро с моросящим дождем, серым туманом и пронизывающей сыростью. Штудер никак не мог решиться высунуть нос на улицу. Был день похорон старого директора. В главном здании царила суета, если позволительно было так выразиться, а когда Штудер все же предпринял попытку выйти из квартиры и стал спускаться по лестнице, то вынужден был остановиться на площадке между третьим и вторым этажами. Дамы в черных вуалях стояли перед открытой дверью той квартиры, где вдвоем с одиночеством жил старый человек, мужчины в черных сюртуках то входили, то выходили, стоял запах венков; Штудер повернул назад. .У госпожи Ладунер были заплаканные глаза, когда он встретил ее в коридоре. Ее так тронула смерть старого директора? Штудер не решился спросить ее об этом. Он засел в своей комнате, глядел на серый двор и проклинал свое ослиное упрямство, помешавшее ему принять предложение господина полковника.

Он и после обеда не решился спросить в кабинете жену доктора, почему она плакала утром. Доктор Ладунер отправился с процессией на кладбище, было примерно без четверти три; приблизительно минут десять назад весь траурный кортеж собрался перед главным входом. Прибыло много машин.

Потом гроб с телом двинулся в путь, и все скорбящие пошли за ним вслед, длинной черной лентой потянулась их вереница, поползла змеей под затянутым белесыми облаками небом, слепившим глаза, как расплавленный металл. За темной пешей цепочкой медленно ползли автомобили, как гигантские обессиленные жуки.

Перед госпожой Ладунер стояла большая корзина с бельем, собранным для починки. Она сидела и штопала дырки на пятке мужского носка.

— Опекунская комиссия тоже пожаловала, — сказала она, и глаза ее улыбнулись за стеклами пенсне.

На нее Штудеру не мешает взглянуть. Туда входит пастор, лицо которого состоит, собственно, из одного рта, чудовищно огромного рта, напоминающего лягушку красного цвета. Он иногда заменяет по воскресеньям пастора больницы, и прозвище у него тоже есть — пастор Веронал зовут его, по тому знаменитому снотворному, потому что на его проповедях три четверти слушателей всегда спит. Маленький Гильген даже однажды сказал, может, в порядке эксперимента попробовать использовать господина пастора при лечении сном; поскольку все на всем экономят, то можно было бы заменить дорогостоящие медикаменты его проповедями. Это обошлось бы дешевле. Затем в комиссию входит бывший учитель, он осуществляет надзор со стороны органов опеки за освобожденными арестантами и выпущенными из нашей больницы пациентами, а слышит он, наверно, потому так плохо, что из ушей его растут огромные пучки волос… Есть там и жена одного национального советника, [Депутат Национального совета — нижней палаты Федерального собрания.] такая любезная умная дама, всегда смущающая других тем, что после обхода больницы она каждый раз спрашивает: не понимаю, зачем выбирают опекунскую комиссию? Для того, чтобы господа могли положить в карман командировочные? Здесь прекрасно можно обойтись без всякой комиссии. Тогда чиновник отдела социального обеспечения прикидывается особо тугим на ухо и переспрашивает два–три раза: «Что, что вы сказали?..»

На маленьком столике резко зазвонил телефон.

— Ах, господин Штудер, подойдите, пожалуйста, к телефону, мне что–то совсем лень, — сказала госпожа Ладунер.

И Штудер встал, взял трубку и добродушно, эдак по–свойски спросил:

— Да?

Голос швейцара Драйера.

— Кто у аппарата?

— Штудер!

— Вахмистр должен немедленно спуститься сюда, в конторе произошла кража со взломом!

— Что? — спросил удивленно Штудер. — Средь бела дня при ясном свете?

— Да, и вахмистр должен немедленно прибыть сюда. Дело не терпит отлагательства.

— Быть того не может, — пробормотал добродушно Штудер, осторожно положил трубку на рычаг и сказал госпоже Ладунер, что ему надо срочно спуститься вниз, в вестибюль, швейцару необходимо кое–что выяснить. Там у них гром среди ясного неба… И он медленным шагом направился к двери, провожаемый недоверчивыми взглядами госпожи Ладунер.

Закрыв за собой дверь, он скачками понесся вниз по лестнице, перепрыгивая через три ступени, и ворвался в вестибюль, весь запыхавшись.

Швейцар Драйер, взволнованный и бледный — левая рука по–прежнему перевязана, — встретил его у самой лестницы и схватил за руку.

В правом коридоре, что вел в женское отделение, дверь стояла настежь распахнутой. Драйер втолкнул туда вахмистра. Вокруг сдвоенных письменных столов металась с растрепанными волосами немолодая женщина, она бегала по кругу и напомнила Штудеру кошку, которой брызнули на кончик носа валерьяновых капель.

— Вот здесь! — сказал швейцар.

В маленькой задней комнатке (служившей, очевидно, кабинетом для господина управляющего) стоял открытый несгораемый шкаф. В нем лежали папки. Штудер подошел ближе.

Женщина прервала свой бег по кругу, тоже подошла и начала причитать.

Боже мой! Какой ужас, господин управляющий отправился на похороны, и надо же, чтоб такое случилось в его отсутствие… Всего пять минут никого в конторе не было, она только на минутку вышла руки помыть…

Она прервала свои причитания, воздела руки к небу, сложила вместе ладошки, опять развела их… Шесть тысяч франков! Шесть тысяч франков!..

— Три пачки, в каждой по двадцать банкнотов! Исчезли, и всё!.. В течение пяти минут!.. А господин управляющий!.. Что скажет господин управляющий?!

Она вернулась назад в комнату и опять забегала кругами, бормоча себе что–то под нос.

Швейцар Драйер объяснил тихим голосом: смерть господина директора сильно подействовала на фройляйн Хенни, ведь она как–никак близкая родственница ему, свояченица… Сестра второй жены.

— Фройляйн Хенни! — позвал Штудер. — Сейф был заперт?

— Да нет же! Господин управляющий был в такой спешке, у него очень много работы, квартальный отчет, он в самый последний момент пошел к себе в квартиру, чтобы переодеться… И забыл запереть сейф.

Из глаз фройляйн Хенни полились ручьи слез.

Штудер пожал плечами. Старая дева, страдает повышенной возбудимостью. Почему только она все время мечется вокруг стола, как… как та самая кошка, которой…

Штудер вышел, недовольно бормоча себе под нос. Какой смысл снимать отпечатки пальцев в гостеприимно распахнутом несгораемом шкафу? За дверью он спросил швейцара, кого тот видел в главном здании с момента, как траурная процессия двинулась в путь.

Драйер задумался, почесал свою повязку на руке.

— Никого… — произнес он наконец с некоторым колебанием.

А где он сам был все это время?

Ха! У себя в швейцарской!

И никто не заходил к нему — взять что–нибудь, или купить, или спросить?

— Подумайте хорошенько!

— Как же! Примерно минут десять назад сюда приходил санитар Гильген из «Н», за пачкой дешевых сигар, а потом, вскоре после него, сиделка Ирма Вазем за шоколадом.

Так–так, значит, Ирма не пошла на похороны. А зачем ей шоколад, когда она и так кровь с молоком?.. И что это взбрело рыжему Гильгену в голову в середине дня, когда полно работы, убегать из отделения за сигарами? Рыжему, как медный котел, Гильгену, объявившему пятьдесят от туза пик, Гильгену, который побывал вчера утром на квартире у доктора Ладунера, после чего… да, и мешок с песком…

Дальше все произошло молниеносно, как в плохом фильме, в котором не утруждают себя плавными переходами. Штудер оставил швейцара стоять там, где он стоял, а сам побежал, прыгая по ступеням, которые вели во двор, и дальше, мимо огромной рябины с пожелтевшими листьями… Теперь по другим ступеням наверх, пересек коридор, отпер дверь в надзорную палату и остановился, тяжело дыша, перед одной из двадцати двух кроватей. Все они были пусты, отделение как вымерло, ни звука… Но из сада доносился шум.

Штудер бросился к окну. В центре пятачка на лужайке двое санитаров в белых фартуках были заняты борьбой. Один из них — палатный Юцелер, другого Штудер не знал. Вахмистр наблюдал за боем с видом знатока. Оба понимали толк в борьбе… Бросок, соперник ушел, борьба в стойке, захват, хорошо, первый стал на мост… Ничья. Казалось, тяжелое дыхание отдувающихся борцов доносится сюда снизу.

А где Гильген? Тот Гильген, из–за которого в больнице чуть не началась забастовка?.. В саду его не было. Там бегали пациенты, один из них все время по кругу, вокруг пятачка. Другие лежали на сырой траве под деревьями.

Ничто не нарушало тишину.

И вдруг Штудеру показалось, он слышит шорох, но не в палате… В комнате отдыха?

Вахмистр тихо подкрался к двери, повернул в замке отмычку, так же тихо, как в ту ночь, когда он своим внезапным появлением до смерти напугал ночного санитара Боненблуста. И рванул дверь на себя.

За столом, за которым Штудер когда–то — ему показалось, бесконечно давно, — играл в ясс, сидел совершенно отрешенно рыжий санитар Гильген, уставясь в одну точку. Рукава рубашки были закатаны, руки густо усыпаны веснушками… Представим себе кадры замедленной съемки — на экране видны скаковые лошади, перемахивающие через барьеры. Задние ноги скакунов должны лишь мелькнуть, ан нет, они медленно вытягиваются, медленно отрываются от земли… Именно в таком темпе перешагнул Штудер порог комнаты.