Читаем без скачивания Современный швейцарский детектив - Фридрих Глаузер

— Вот это палатный из «Б» — один, — представил его Ладунер. — Ну а про вахмистра Штудера вы уже слышали? Приведите ко мне Лайбундгута.

Он потащил Штудера к открытой двери, вышел в сад.

— Здесь потом все будет по–другому, — сказал он и показал назад в зал. — Заново покрасят, поставят лавки разных цветов, повесят картины… Но всего сразу не сделаешь. Впрочем, Штудер, я собираюсь показать вам Лайбундгута только ради того, чтобы вам стал яснее случай с Каплауном. Вы меня поймете. Я верю вам, Штудер… Лайбундгут — на швейцарском диалекте эта фамилия звучит как «либ унд гут»… [Lieb und gut (нем.) — милый и добрый.]

Они обошли вытоптанный квадрат газона, приблизились к маленькому фонтанчику, вода едва струилась. Листья кленов поникли, а солнце, выглядывавшее из–за облаков, палило нещадно…

Швертфегер вернулся назад с пациентом, рот у того был набок. А в глазах такой чудовищный страх, что Штудера мороз пробрал по коже.

— Добрый день, Лайбундгут, — сказал Ладунер приветливо. — Как дела?

Видно было, что человек прикладывает неимоверные усилия, чтобы ответить. Веки хлопали, рот двигался, но кроме несвязного мычания, ничего не выходило.

Он взял Ладунера за руку, отпустил ее. Вдруг он нагнулся, положил ладони на гравий и так, стоя на четвереньках, заговорил, глядя в землю.

— Спасибо, господин доктор, — сказал он. Голос был грубым, но чистым. — Мне намного лучше. Можно мне скоро вернуться домой? — Он оттолкнулся от земли выпрямился и впился, полный ожидания, в Ладунера глазами.

— А разве здесь не лучше, чем дома, у братьев? — спросил Ладунер.

Человек собрался с мыслями, опять опустился на четвереньки и сказал в таком положении тем же грубым, но четким голосом: он хочет на свободу, у него много работы в хлеву.

— Еще немного терпения, Лайбундгут. Вы должны сначала окончательно выздороветь и разговаривать опять, как все люди.

Печальное качание головой. Потом последовал ответ, произнесенный опять в землю, на четвереньках: этого он больше никогда не сможет.

— Идите работайте, — сказал Ладунер мягко.

И человек пошел, опустив голову.

Лицо Ладунера приняло грустное выражение. Он опять схватил Штудера за руку и потащил его к скамейке в саду.

— Лайбундгут Фриц, из Герценштайна, сорока трех лет. Вместе с тремя братьями имеет дом и земельные угодья средних размеров… Он самый слабый среди них, не очень умен. Но добродушен. Родители умерли. Все четверо братьев остались холостыми. Фриц должен был выполнять тяжелую и грязную работу, он не ленив, но настолько простодушен, что никогда не требовал денег никогда не ходил в трактир, всегда возился по дому. Наверняка у него никогда не было любовных отношений. Братья — люди со странностями. Нельзя сказать, чтобы они мучили его, но, безусловно, обращались с ним тиранически. А он все безропотно сносил. Однажды ночью, зимой, месяцев семь назад, они возвращались все трое навеселе домой. А Фриц не успел вычистить как следует хлев. Они вытащили его из постели, избили, швырнули в поилку для скота, что у колодца, вернулись, еще раз избили и бросили его там. Когда он, очнувшись, подполз к дому, дверь была заперта. Всю ночь он пробыл на улице. Он крепкого телосложения, потому и не заболел. Но с того дня он ни с кем не может разговаривать стоя, выпрямившись во весь рост. Речь появляется, только когда он пригибается к земле и опускается на четвереньки. В остальном он психически в полном порядке, вот только это, не может разговаривать стоя прямо, как все люди… Абсолютно ясно, что он хочет выразить своим примитивным языком позы и жеста: вы обращались со мной как с собакой, вот я собакой и останусь. И буду разговаривать только на четвереньках. Ясно! Не так ли? И самое удивительное, что мы в ближайшие дни отпустим его, естественно так и не вылечив. Братья отказываются платить за его дальнейшее пребывание здесь. Старший из них сказал мне, ему совершенно безразлично, что Фриц не может разговаривать стоя прямо, главное — чтоб он мог «ишачить»… А он, Лайбундгут Фриц, — работяга. Он не возражает вернуться назад к своим братьям. Свобода ему дороже чистой постели и приличного обращения с ним… Потому что братья — люди, а не сумасшедшие. А люди — это вы и сами знаете, люди… — И Ладунер повторил игру слов с фамилией Лайбундгута: — Они милы и добры…

Молчание. Ладунер вертел в пальцах желтый кленовый листок. Он смотрел, не мигая, на деревянный частокол, которым был обнесен сад отделения «Б» — 1.

— Искалечить и согнуть можно не только тело, но и душу. Герберта Каплауна мне тоже предстоит распрямить. Он может рассуждать, действовать, мыслить и чувствовать, только стоя на четвереньках… Раньше в наказание людей сажали в клетку в согнутом положении. Душа Герберта Каплауна тоже была в юности согнута и содержалась под замком… Большего я вам сообщить не могу. Вы сами видели господина полковника… А остальное не так уж и трудно представить… В случае с Гербертом Каплауном я прилагаю большие усилия, потому что, мне кажется, я действительно смогу кое–что исправить. Благодаря спокойным, корректным действиям. В случае Лайбундгута я уже ничего не могу изменить. Опасно желать изменить слишком многое. Психическое состояние душ, попадающих к нам, напоминает чаще всего измятые и изодранные в клочья одежды… И я частенько сравниваю нас, — попробовал невесело пошутить Ладунер, — с огромным комбинатом бытового обслуживания. Мы штопаем и отпариваем души…

Молчание. Фонтанчик громко зафыркал.

— Да–а, Герберт Каплаун, — сказал доктор Ладунер озабоченно.

А у Штудера вдруг появилось ощущение, что на коленях у него лежит раскрытая книга. И он без труда читает:

«…не остается безучастным к судьбе своего пациента; отсюда возникает опасность слишком тесной привязанности к нему…»

Научно сформулировано! И звучит убедительно

А как это осуществить на практике?

Тесная привязанность! Точнее и не скажешь!..

Но как можно бороться с участием и человеческой привязанностью?

Штудер ни о чем не спрашивал, он сидел, уставившись на мелкий гравий, освещенный ярким солнцем.

А все–таки его так и подмывало спросить:

«Что вы делали в коридоре отделения «Т» в ночь со среды на четверг? Что вам известно о местонахождении показательного больного Питерлена и где вы скрываете Герберта Каплауна?»

Но вахмистр молчал. Он сам себе казался директором банка, предоставившим с тяжелым сердцем и только из чувства сострадания огромный кредит своему другу, теперь вот проводившим бессонные ночи, одну за другой, потому что не знал, платежеспособен его друг или нет, а вдруг он возьмет и объявит о своем банкротстве…

КРАЖА СО ВЗЛОМОМ

Позднее Штудер часто думал: ничто так не сбивает с толку, как личная заинтересованность в деле. Если бы он во время разговора с полковником Каплауном не думал без конца о решении, которое ему предстояло принять, он бы обратил внимание на одну фразу — полковник обронил ее так, между прочим, но именно она давала верный ключ ко всему, что произошло, а Штудер, как слепой, не воспользовался ею, хотя отмычка была у него в руках…

Вместо этого он провел бессонную ночь, решив не торопиться; мысли не давали ему покоя. Мысли?.. Скорее, то были видения, сменявшие друг друга, сумбурные и не имевшие тесной связи между собой, они мелькали в голове, как кадры модных французских фильмов. А самым мучительным был аккордеон, игра на нем…

Приглушенные звуки раздались около одиннадцати, и он никак не мог установить, откуда они шли. Вскоре аккордеон заиграл очень тихо и почти без сопровождения басов: «В розовом саду Сан–Суси…» — старое танго, а потом вдруг: «Где–то на земном шаре затерялось мое маленькое счастье — где, как, когда…» — трогательно до слез.

Временами Штудер был убежден: невидимый музыкант играет как раз над ним, прямо над его комнатой, он хотел встать и пойти посмотреть, но остался почему–то лежать. Ему все время казалось, что в данном деле методами обычной криминалистики ничего не добьешься, здесь нужно затаиться и выжидать…

Так он лежал и прислушивался к таинственной игре на аккордеоне; он переутомился (сказалась бессонная ночь и обилие странных впечатлений), и неизбежно мысли его опять вернулись к Питерлену, игравшему на «празднике серпа» танцы и исчезнувшему потом вместе со своим инструментом.

И еще одна мысль мучила Штудера в ту ночь: он ходил после обеда к санитару Гильгену, но того не было в больнице, у него был свободный день.

Наконец настало утро, раннее осеннее утро с моросящим дождем, серым туманом и пронизывающей сыростью. Штудер никак не мог решиться высунуть нос на улицу. Был день похорон старого директора. В главном здании царила суета, если позволительно было так выразиться, а когда Штудер все же предпринял попытку выйти из квартиры и стал спускаться по лестнице, то вынужден был остановиться на площадке между третьим и вторым этажами. Дамы в черных вуалях стояли перед открытой дверью той квартиры, где вдвоем с одиночеством жил старый человек, мужчины в черных сюртуках то входили, то выходили, стоял запах венков; Штудер повернул назад. .У госпожи Ладунер были заплаканные глаза, когда он встретил ее в коридоре. Ее так тронула смерть старого директора? Штудер не решился спросить ее об этом. Он засел в своей комнате, глядел на серый двор и проклинал свое ослиное упрямство, помешавшее ему принять предложение господина полковника.