теория далеко не стала бы такой, какой она является сегодня. Поэтому она по праву носит его имя» [194].
Вероятно, этот отрывок точно отражает их дальнейшие отношения – хотя очевидно, что Энгельс был незаменим для Маркса в финансовом отношении. Но что касается теории, то утверждается (и с большим основанием), что за 13 лет, на которые он пережил своего друга, Энгельс сумел – в своих слишком ясных разъяснениях – убрать бóльшую часть тонкостей из идей Маркса [195]. Тем не менее в конце лета 1844 года Энгельс, с его практическим опытом капитализма, принес Марксу больше, чем получил.
Так началась дружба, которая закончилась только со смертью Маркса. Схожее происхождение из уютных домов среднего класса, юношеское увлечение поэзией и переход от младогегельянского либерализма к радикальной политике – у Маркса и Энгельса было достаточно общего опыта, чтобы сформировать основу для прочной дружбы. Но то была дружба, в которой было больше контрастов, чем сходства: сильная сторона Маркса заключалась в его способности к абстракции. Он досконально усвоил гегелевский метод, и его диалектический подход сумел соединить элементы в тонкий синтез. Пока Маркс изучал Гегеля, Энгельс набирался практического опыта и делал наблюдения как профессиональный предприниматель; всегда скорый на синтез, он мог писать быстро и ясно, но иногда с догматизмом, чуждым даже Марксу. Их жизненные стили также сильно отличались. Энгельс был неизменно безукоризненно одет, его кабинет был неизменно опрятен, он был точен, деловит и ответственен в денежных вопросах. Маркс небрежно относился к одежде, в его кабинете царил беспорядок, и он не имел ни малейшего представления о том, как распоряжаться деньгами. Кроме того, Маркс был совершенно определенно семейным человеком, о чем бы он иногда ни сожалел; Энгельс же был большим бабником и, хотя и был способен на долгую привязанность, всегда отказывался от брака.
В течение первых десяти дней совместной работы они решили обнародовать свою новую согласованную точку зрения с помощью памфлета, в котором окончательно разоблачили Бруно Бауэра. Юнг особенно настоятельно просил Маркса выступить против Бауэра, а Маркс уже объявил в предисловии к «Парижским рукописям» о своем намерении разобраться с «критической критикой», которую Бауэр распространял в недавно основанном журнале Allgemeine Literatur-Zeitung[64]. Энгельс написал 15 страниц, которые, по его замыслу, должны были стать его половиной памфлета, и уехал вместе с Гессом в Рейнланд, где быстро рос интерес к коммунизму. Маркс взялся за написание своего материала до конца ноября и (как обычно) вскоре обнаружил, что «памфлет» вырос до книги объемом почти 300 страниц, которая была опубликована в феврале 1845 года под ироничным названием (со ссылкой на братьев Бауэр) «Святое семейство» (Die heilige Familie) [196].
Современный читатель, вероятно, разделит мнение Энгельса, высказанное им при знакомстве с объемом книги: «Насмешка, которой мы награждаем Allgemeine Literatur-Zeitung, резко контрастирует с тем значительным количеством страниц, которые мы посвящаем ее критике» [197]. Книга была чрезвычайно дискурсивной, представляя собой критику случайных статей в Allgemeine Literatur-Zeitung. Бóльшая часть нападок Маркса состояла из придирок и намеренных искажений, которые доводили аргументы оппонентов до абсурда. Подобный подход был особенно моден в то время, и, что еще важнее, он был направлен именно на те эзотерические круги, которые были способны понять некоторые довольно барочные моменты. На самом деле в ней было мало того, что представляло постоянный интерес. Особенно это касается двух длинных разделов, посвященных комментариям последователей Бауэра к огромному готическому роману Эжена Сю «Парижские тайны». В этих комментариях была предпринята попытка показать в гегелевской манере, что в романе Сю содержится ключ к «тайнам» современного общества. Маркс подверг подробной критике как эту испаряющуюся интерпретацию, так и морализаторский тон самого романиста. Три раздела книги, представляющие настоящий интерес, – это ответы Маркса на нападки Бауэра на Прудона, на роль масс в истории и на материализм.
Маркс высоко оценил Прудона как первого мыслителя, который поставил под сомнение существование частной собственности и продемонстрировал бесчеловечные последствия ее существования для общества. Затем он кратко изложил собственный взгляд на отношения между частной собственностью и пролетариатом: «Класс собственников и класс пролетариата представляют собой одну и ту же человеческую самоотчужденность. Но первый класс находит в этом самоотчуждении свое подтверждение и свое благо, собственную силу: в нем есть подобие человеческого существования. Класс пролетариата чувствует себя уничтоженным в своем самоотчуждении; он видит в нем свое бессилие и реальность бесчеловечного существования. Пролетариат исполняет приговор, который вынесла себе частная собственность, породив пролетариат, так же как он исполняет приговор, который вынес себе наемный труд, породив богатство для других и несчастье для себя. Когда пролетариат побеждает, он ни в коем случае не становится абсолютной стороной общества, ибо он побеждает, лишь упраздняя себя и свою противоположность. Тогда пролетариат исчезает, как и его противоположность, определяющая его, – частная собственность» [198].
Отвечая на критику, что социалистические писатели, приписывая пролетариату эту историческую роль, как бы считают его богом, Маркс продолжал: «Вопрос не в том, что тот или иной пролетарий или даже весь пролетариат в данный момент считает своей целью. Вопрос в том, что представляет собой пролетариат и что, исходя из этой сути, он будет вынужден делать. Его цель и историческое действие бесповоротно и очевидно проявляются как в его жизненной ситуации, так и во всей организации современного буржуазного общества» [199].
Бауэр хотел отделить свою философию от народных масс и считал, что действующей силой в обществе является идея персонифицированной истории. Взгляд Маркса противоположен: «История <…> не использует человека для достижения своих целей, как если бы это был конкретный человек: это просто деятельность человека, преследующего свои цели» [200]. Или еще: «Идеи никогда не выходят за пределы сложившейся ситуации, они выходят только за пределы идей сложившейся ситуации. Идеи не могут достичь абсолютно ничего. Чтобы стать реальностью, идеи требуют людей, применяющих практическую силу» [201]. По мнению Бауэра, идеи интеллектуальной элиты находились под угрозой контакта с народом, и он считал, что идеи Французской революции загрязнены энтузиазмом масс. Для Маркса, впрочем, эти идеи не проникли в массы в достаточной степени, и буржуазия, следовательно, смогла обратить Французскую революцию себе на пользу. Бауэр много говорил о «правах человека», воплощенных в идеях Французской революции, но Маркс, продолжая тему своего «Еврейского вопроса», заявил, что на самом деле освободился лишь безжалостный эгоизм. В вопросе о значении французского материализма Маркс также не соглашался с Бауэром, считавшим, что материалистическое движение во Франции прямо наследует метафизическому монизму[65] Спинозы. Маркс хотел подчеркнуть антиметафизические гуманистические аспекты французских материалистов, таких как Гельвеций и Гольбах. Он проследил влияние на социализм и коммунизм материалистической доктрины
