воды в большой чайник со смешно – лебедем – изогнутым носиком, поставила его на старую чугунную плиту, велела:
– Проходите, садитесь.
Марго обошла стол, села подальше от двери, поближе к книжному шкафу. Шкаф был настоящий, не показной, не одноцветные тома собраний сочинений, выстроенные ровными рядами, а пестрый сбор книг самых разных, новых и старых, толстых и тонких, в кожаных мягких корешках с потускневшей позолотой едва различимых букв и в корешках бумажных, потрепанных и совсем свежих.
Маломедова принесла большой поднос, расставила на столе чашки, блюдца, варенье в вазочке, молоко в молочнике, сушки в резной деревянной плошке, села напротив, заметила:
– Вы любите книги.
– Люблю.
– Расскажите мне о себе.
Марго вздохнула. Рассказывать не хотелось, была в собеседнице некая жесткость, не располагавшая к душевным беседам, но за откровенность надо было платить откровенностью.
– Мои родители погибли в автокатастрофе, когда мне было два года, – начала она, стараясь найти правильный тон, не слишком холодный, но и без лишнего драматизма. – Меня воспитали приемные родители. Три месяца назад приемная мать мне об этом рассказала. С тех пор я пытаюсь найти свою семью, хоть каких-то родственников. Или хотя бы узнать о них побольше.
Она остановилась, ожидая ответа, но Бронислава Иосифовна молчала, прислушивалась к пению чайника на плите, потом встала, принесла чайник, разлила чай. Чай тоже пили молча, и Марго украдкой посмотрела на часы: время еще было, но молчание тяготило ее.
– Вы сказали, ваша фамилия Рихтер? Это фамилия приемных родителей? – вдруг спросила Маломедова.
– Нет. Это по отцу.
– Приемные родители оставили вам эту фамилию?
– Нет, официально я Бородина, но так проще объяснять.
– Понятно. То есть три месяца назад вы не подозревали, что в вас течет еврейская кровь?
– Н-нет.
– И как вам такое открытие?
– Мне трудно отделить именно это знание от осознания, что я приемный ребенок. Все вместе было… неожиданно.
– То есть вас этот факт не шокировал?
– Я не очень об этом задумывалась, – пытаясь сдержать раздражение, ответила Марго.
– Вы собираетесь взять фамилию Рихтер?
– Скорее всего.
– А имя-отчество?
– Я не знаю, я еще не решила. Может быть.
– Вы смелый человек, – после долго молчания сказала Бронислава Иосифовна. – Даже если это намерение останется только намерением.
– Я не очень понимаю.
– А я вам сейчас объясню. Моя фамилия Меламуд. И родители мои назвали меня Броха, а не Броня. Но когда Броха Иосифовна Меламуд, прошедшая всю войну, окончившая с отличием витебский пединститут, подала заявление на прием в аспирантуру, ей сказали, что русским языком должны заниматься русские люди, в крайнем случае белорусы – братья-славяне. С тех пор я стала Брониславой Маломедовой. Хотя это не очень мне помогло, в аспирантуру меня все равно не взяли.
Не зная, что сказать, Марго сочувственно вздохнула.
– Но вы приехали сюда не за тем, чтобы выслушивать мои жалобы, – резко оборвала себя Маломедова. – Мне есть что вам рассказать. Меня не было в деревне во время войны – я ушла на фронт через неделю после ее начала. Сначала связисткой, затем переводчицей – я хорошо знала немецкий. Когда я вернулась, после войны, то пыталась разузнать о своей семье. Что-то мне удалось узнать, что-то до сих пор не удалось. Я была очень дружна с вашей тетей Ривкой, старшей сестрой вашей матери. Поэтому я пыталась разузнать и о ней тоже. Все, что узнала, я записала. Кое-что даже зарисовала, я неплохо рисую. Я не могу отдать вам эти записи, поскольку они существуют в единственном экземпляре…
– У меня есть фотоаппарат, я пересниму, если можно, – быстро вставила Марго.
– …в единственном экземпляре, – словно не слыша ее, продолжила Бронислава Иосифовна. – Но я расскажу вам все самое главное. Это очень тяжелый рассказ, вы уверены, что готовы к нему?
– Я… не знаю…
Маломедова помолчала, потом заговорила ровно, размеренно, монотонно, почти без интонаций:
– Я вернулась в сорок пятом. Сразу после демобилизации, в августе. Я уже знала, слухи доходили, но я надеялась, всегда хочется надеяться, вы знаете. Вдруг кто-то сбежал, ушел в тыл или в лес, к партизанам. Я начала расспрашивать, я ходила и всех расспрашивала. Не все хотели со мной говорить, вы знаете, не все мне в глаза смотрели. Потому что Юдка Гершкович, он спасся, он вместе с вашей мамой бежал, он мне о них рассказывал, что… Но это потом было, в сорок шестом, когда он вернулся… Вы знаете, что самое страшное? Не полицаи, нет. Полицаев не так уж много было, на триста дворов всего четыре местных человека нашлось, не так уж много, правда? Их всех поймали, то есть двоих поймали, один был фольксдойч, лесничий, он с немцами ушел, а один, самый страшный, Бабарыко, он исчез, словно сквозь землю провалился. Вы знаете, я думаю иногда, может, и вправду провалился, земля не смогла больше его носить, разверзлась под ним и поглотила… К чему это я? Ах, да. Так вот, самое страшное. Вы знаете, вот вы живете с людьми, вы вместе работаете, вместе отдыхаете, вместе празднуете, выручаете друг друга в беде, помогаете друг другу. Вы начинаете думать, что эти люди – они друзья, как родные, почти родные, на них всегда можно положиться. А потом приходят немцы и… Понимаете, мне Юдка рассказывал, в конце июня пришли немцы, в начале июля построили гетто. На улице, которая к кладбищу идет, я покажу вам потом, покажу. Огородили колючей проволокой пять крайних домов, пять домов, понимаете, на сто семей – пять домов. Как они там жили, представляете? Выбрали старосту, Ивана Прокоповича, он до войны в потребкооперации работал, такой степенный, солидный, к отцу моему любил ходить, они о политике разговаривали. Его уважали, моего отца, к нему многие за советом ходили и просто, поговорить. И вот, этот староста, Прокопович этот, ему немцы велели выбрать юденрат, еврейское самоуправление. Они хотели, чтобы мы сами себя убивали, своими руками, понимаете? Но никто не хотел идти в этот юденрат, никто не хотел, и тогда этот староста сам назначил, врача нашего, Арона Моисеевича, и счетовода колхозного, и Шмульку Глускина, механика из МТС, такой знаете был красивый, руки золотые, все его любили. И Шмулька сказал – я не буду. Не хочу и не буду. И этот Прокопович, он достал пистолет, то ли свой у него был, то ли немцы дали, и он Шмульку застрелил, понимаете. Просто взял и застрелил. И тогда все остальные согласились, конечно. Но Арон Моисеевич, он же врач, он сделал укол и себе, и жене, а сын у них в армии был.
