– было что-то орлиное, жесткое и гордое, и в ее облике, и в ее взгляде.
Дорога начала подниматься вверх. Бронислава Иосифовна остановилась, показала палкой на пустырь на другой стороне реки, заросший высокой, в пояс, травой, сказала:
– Вот здесь было гетто. Пять домов. Никто на этом месте строиться не хочет, так пустырем и стоит.
Они дошли до горбатого мостика, перешли на левый берег, вошли на кладбище. У входа Марго наклонилась, сорвала с обочины несколько васильков, ромашек и желтых с темными пятнами цветков, названия которым не знала. Ржавый железный обелиск на каменном постаменте стоял у самого входа. Его венчала красная, недавно подкрашенная звезда. Марго положила на камень скромный свой букет, провела ладонью по шероховатой пористой поверхности.
– Тринадцать человек, – сказала вдруг Маломедова. – Я пока шла, считала – ваших тринадцать человек погибли в гетто точно. Еще про пятерых я не знаю, вашей мамы тетя и братья двоюродные, Юдка не помнил, то ли их раньше расстреляли, то ли в гетто сожгли.
Они спустились с холма к пустырю, дошли почти до самого его конца.
– Вон там, Юдка мне показал, он выкопал свою яму. Идемте.
Бронислава Иосифовна шагнула в траву, пошла по пустырю, нещадно молотя палкой белые зонты борщевика и сбивая сухие коробочки крапивы. Марго шла следом. Крапива жалила ноги, чертополох колол руки, ежики репейника цеплялись за блузку, за юбку, за сумку, и ей казалось, что это правильно, что так и должно быть, что эта внешняя боль послана ей в наказание, за пустоту внутри, за то, что никакого особенного ужаса она не испытывает, а только пустоту и печаль.
– Вот здесь, – сказала Маломедова, ткнув палкой возле торчащего из земли колышка с привязанным лоскутом, некогда красным, а теперь бледно-розовым.
Марго присела на корточки, погладила теплую, сухую землю. Муравей заполз к ней на палец, побежал испуганно вдоль руки, свалился. Было тихо, только попискивала в кустах неизвестная птица, да кузнечики стрекотали быстро и ровно, как материна швейная машинка. Она посидела еще немного, зажмурившись, сорвала длинный узкий стебелек пырея, сложила в сумку. По коже побежали мурашки, она поежилась. Было неприятное ощущение, что на нее смотрят, и не один человек, а много сразу.
– Вы их не слышите? – спросила вдруг Маломедова. – А я слышу. Каждый раз, когда сюда прихожу, слышу. Голоса. Крики, плач, стоны…
– Как можно так жить? – выпрямляясь, спросила Марго.
Бронислава Иосифовна не ответила, развернулась в сторону дороги. Они прошли мимо нескольких явно нежилых, заколоченных домов, серебристо-седых от старости, и остановились у маленького крепенького дома за невысоким синим забором.
– Вот здесь Янковские жили. Это не прежний их дом, это новый, послевоенный. Но на том же месте. А вон там, в углу, вам, наверно, не видно, заросло все, но там был погреб. Тот, в котором ваша мама сидела. И Катерина тоже. У них там подземный ход был вырыт вниз к речке, Катерина рассказывала.
Марго потянула калитку, с усилием, преодолевая сопротивление высокой травы, открыла ее, пошла в угол двора. Трава доходила ей до пояса, и ничего невозможно было различить под этой густой, буйной зарослью. Странное ощущение не покидало ее: будто все происходящее – не настоящее, не всамделишное, а какая-то тренировка, подготовка к истинному, к подлинному, которое еще только должно случиться.
Немного постояв, она вернулась к калитке. Маломедова прошла еще пару шагов и сказала, указывая палкой на большую поляну между домом Янковских и следующим:
– А здесь был ваш дом.
Поляна вся заросла васильками, ромашками и крапивой. Это было так красиво, что Марго пожалела, что не взяла с собой цветной пленки, только черно-белую. В дальнем углу поляны росло старое дерево. Мощный ствол его треснул посередине, и почти от земли дерево расходилось на две половины: одну высохшую, корявую, черную, страшную, напоминавшую скелет с костлявыми растопыренными руками и другую, такую же корявую, но живую, с торчащими вразнобой живыми ветками, покрытыми редкой листвой. «Дуб», – вспомнила Марго, но подходить не стала. Сделав несколько снимков, она посмотрела выжидающе на Брониславу Иосифовну. Та стояла, опираясь на палку двумя руками и тяжело дыша.
– Давайте вернемся, – предложила Марго, – я все равно больше не… воспринимаю.
Маломедова коротко кивнула, пошла, не оглядываясь, к мостику.
Дома, в прохладной тишине, пообедав окрошкой и напившись вкусного ледяного кваса-березовика, Марго спросила:
– А с моими родителями вы не общались?
– К сожалению, нет. Из тех, кто не вернулся в деревню, – только с Юдкой. Понимаете, не все хотят вспоминать. Некоторые предпочли начать совсем новую жизнь, особенно молодежь и дети.
– Интересно, – заметила Марго. – У нас в Корачеве в позапрошлом году, на тридцать лет Победы, всех ветеранов школьники нашли и опросили, все воспоминания собрали.
– Ветераны – это другое, – сказала Маломедова и повторила с раздражением: – Это совсем другое, как вы не видите. Ветераны – это об армии, о геройстве, о силе, о победе. Об этом приятно вспоминать. А гетто – это об унижении, о боли, о страхе, о беспомощности. Это совсем другое.
Она встала, подошла к книжному шкафу, сняла с полки большой, пухлый альбом для фотографий, с трудом донесла его до стола, уронила с шумом, извинилась:
– Тяжелый.
Упав на стол, альбом раскрылся посередине, и Марго увидела, что вместо фотографий в прорезные уголки были вставлены конверты, на каждом из которых округлым, четким, явно учительским почерком написаны номер и фамилия.
– Я сначала наклеивать хотела, – пояснила Бронислава Иосифовна, – но так лучше, так добавлять можно и исправлять.
Фамилии шли по алфавиту, пролистав еще три страницы, Марго дошла до Краверских, посмотрела вопросительно. Маломедова кивнула, Марго достала из конверта тетрадный листок в линейку.
Сожжены в гетто:
Краверский Ханания, 73
Краверская Блюма, 71
Краверский Абрам, 51
Краверская Сара, 44
Краверская Ревека, 21
Краверская Эстер, 19
Краверская Рина, 16
Краверский Исаак, 43
Краверская Рохле, 39
Краверский Мендель, 14
Краверский Гирш, 12
Краверская Фанни, 6
Краверский Давид, 3
Почему-то сломалась Марго именно на этом простом перечислении. Ее вдруг затрясло так, что список выпал из рук и закружился по комнате осенним желтоватым листом. Альбом пришлось положить на стол. Бронислава Иосифовна подвинула ей кружку воды, спросила:
– Валерьянки накапать?
– Н-нет, – сквозь дробно стучащие зубы пробормотала Марго. – С-само п-пройд-дет.
Маломедова отошла к книжному шкафу, принялась перебирать книги на полках. Чтобы успокоиться, Марго открыла сумку, достала фотоаппарат, проверила пленку. Оставался один кадр, и она быстро, из-за плеча, сфотографировала Брониславу Иосифовну – гордый орлиный профиль, черное
