в трэбу. Такой верткий был хлопчик, быстрее всех у селе бегав. Ночью слез да задами у лес збегшы, да партызан. Три месяца по лесу шастав, потом пожалели его партызаны, у отряд взяли. Сапоги он чинил, чуни делав. Лапти плел, мастак был лапти плесть. Валенки плел, из соломы. Смех, а не валенки, а все лучше, калі нічога няма.
– А про Бабарыко этого вы ничего не знаете?
– Ён зверь был, чистый зверь. Ён не местный был, с Брицовки, с колхозу. По деревням ездив, дитев у гетто стреляв. Как немцы почали драпать, полицаи все с ними ўгразаліся, а ён не мог – у его хвароба приключилась в кишках. Ён три дни у хате лежав, а потом пропал. Долго его искали. Можа, прикончил его кто, убив и зарыв як собаку. Можа Шмулик убив, да мне не сказав.
– Сколько ему лет было, этому Бабарыко?
– Ды хто ж ведае, я ж кажу, нездешний ён. Годов тридцать яму было. Малады быв, здаровы.
– И больше вы от Шмулика ничего не слышали?
– Кажу ж тебе, неписьменная я, и прочесть няма кому, и почтальон к нам не ходит. Уся молодежь на усадьбу перебралась, одни старики тут остались. Укрупнение называется. И нас хотели на усадьбу, да мы с Григором уперлись, помрем, где жили, и все тут.
– Можно вас попросить, Ядвига Викентьевна, если вы вдруг что-то еще вспомните, скажите Григорию Казимировичу, а он мне передаст, и я приеду. Я три недели буду в Белоруссии.
– Григору? – удивилась старушка. – Ты яго знаешь?
– Он меня к вам и послал.
– Ды не ўспомню я нічога. Старая ўжо ўспамінаць.
– Ну мало ли, – сказала Марго. – Спасибо вам, вы мне очень помогли.
– Тебе дзякуй, хоть поговорила трошки, инший день и слова не вымолвишь.
Марго попрощалась, вышла на заросшую травой улицу.
– Ну как, помогли они тебе? – спросила Лида.
– Я, наверно, плохо расспрашиваю, – скорее себе, чем ей, ответила Марго.
– А как еще надо расспрашивать? – удивилась Лида.
– Так, чтобы людям захотелось рассказать.
– Так они же рассказывают.
– Они помнят больше, чем думают. Просто надо уметь это вытащить.
– Наводящие вопросы задавать? – догадалась Лида.
Марго кивнула. Последние пять дней вымотали ее так, как не выматывал ни один урок, ни один поход. Как при ожоге, когда каждое неосторожное движение вызывало боль, так и сейчас боль была везде, только ожог был внутренний, невидимый и боль вызывали слова.
По пути обратно даже Лида молчала, и Марго была ей благодарна за это молчание. На полпути они свернули с дороги в небольшую, на пять деревьев, рощицу, сели на траву. Лида достала бутерброды, Марго прислонилась к стволу, закрыла глаза. Может быть, Владик прав и не нужно было искать, не нужно было впускать в душу весь этот мрак, эту боль, ведь это навсегда теперь, до конца. Родителей нет. Она не помнит их, не знает, какими они были людьми, какими родителями. Картинка не складывается, а тогда – какой смысл? Еще не поздно вернуться в Могилев, а оттуда в Корачев и пойти с Ленкой в какой-нибудь поход, судя по всему, их последний общий поход.
Но думая так, она понимала, что назад дороги нет. Полная женщина с печальными глазами и длиннолицый лопоухий мужчина навсегда поселились в ее душе, и, пока она не поймет, что с ними произошло, покоя ей не будет.
– Интересно, – сказала вдруг Лида, – откуда берутся такие Бабарыки? И фамилия-то какая зверская, словно нарочно ему придумали.
– Каждый день кто-нибудь где-нибудь закалывает свинью или сворачивает голову гусю и спит спокойно, – сказала Марго. – Почему же такой Бабарыко не может спать спокойно?
– Тю! То ж гусь или хряк, то не человек.
– А если тот же Бабарыко убедил себя, что евреи не люди?
Лида задумалась. Марго наблюдала за ней сквозь полусомкнутые ресницы, догадываясь, каким будет следующий вопрос.
– Почему евреев все не любят? – спросила Лида, и Марго улыбнулась невольно, но отвечать не стала, только пожала плечами.
III
Ночевали в Свидино у Софьи Ивановны. Вечером после ужина сидели на веранде, пили чай из самовара, макали хлеб в густой, тягучий, темно-золотой мед. Лида вскоре ушла спать. Марго решилась, достала из сумки пачку, выбила щелчком сигарету, протянула старухе. Та взяла, понюхала, сказала с усмешкой:
– Свой свояка видит издалека.
Марго чиркнула зажигалкой, обе затянулись.
– Судя по тому, что Лида рассказала, узнали вы немного, – заметила старуха.
– Немного.
– В войну всякое случалось, такое, что и вспоминать не хочется. Если газеты да радио слушать, получается, что одни герои вокруг. На фронте герои, на трудовом фронте герои. А таких, как мы, кто всю войну под немцем прожил, лучше и не вспоминать. Кто знает, как мы тут жили, что творили. И то правда, по-разному жили. Но я вам так скажу: бежать да стрелять – невелико геройство, все бегут, и ты бежишь. А вот попробуйте от полицаев семью еврейскую спрятать, да не на день-два – на годы. Прячешь и каждый день знаешь: найдут – не только тебе головы не сносить, всю семью поубивают, а то и всю деревню. Вот кто герой. Баба Стефа ваша – герой.
– Но почему одни прятали, а другие убивали?
– Почему одни в партизаны шли, а другие в шуцманы? Всяк по-своему. Кому власти хотелось, кому есть было нечего, кто свою шкуру спасал. А кто натуру свою выпускал, зверствовал в охотку.
– Все они свою шкуру спасали.
– А ты не спеши судить. Мертвых не воротишь, а с живыми жить.
– Вот этот полицай, Бабарыко, о котором тут все говорят, вы бы смогли с ним рядом жить?
– С ним суседничать не стала бы. А вот Григорий, Татьянин муж, у которого ты была. Он тоже в полицаях был, три месяца. Потом к партизанам сбежал. У него жена еще до войны в лёжку лежала. Жена на печке да дочка малая. И что ему делать было?
– Евреев убивать, конечно.
– Говорю тебе: не суди. Не убивал он. Когда гетто стрелять повели, он больным сказался. А потом жена померла, он дочку к соседям пристроил и в лес сбежал. С винтовкой сбежал, а винтовок-то не хватало, а он еще и патронов ящик уволок. Чуть не попался из-за этого ящика. Вот и скажи мне, он кто, предатель или герой?
Марго не ответила, старуха усмехнулась, попросила:
– Дай-ка еще папиросочку, уж больно они у тебя вкусные.
Назавтра первым автобусом Марго с Лидой вернулись в Могилев. По дороге домой зашли в гастроном, купили
