со всеми литературными штудиями и умными книгами, так и строчит никому не интересные опусы, которыми за пять лет не заинтересовалась ни одна редакция.
Ощущение было неприятное, недоброе, мелочное. Она отогнала его и отправилась на кухню, где счастливая Лида рассказала ей, что с завтрашнего дня выходит на работу телефонисткой на заводскую подстанцию.
В понедельник в архиве ей выдали толстенькую книжку такого скучного вида, что у Марго свело скулы зевотой, и увесистую папку с надписью: ГАМО, Ф. 4576б, Оп. 1, Д. 841.
Она надела перчатки, села за свой третий стол, раскрыла папку, прочитала лист с описанием:
Документы, отложившиеся в фонде Климука Ф.Я.: автобиографии, характеристики и воспоминания партизан и подпольщиков Великой Отечественной войны. Документы о создании и деятельности партизанских бригад, польских легионеров на территории Гомельской и Могилевской областей в годы Великой Отечественной войны (отчеты, докладные записки, справки, протоколы допросов, дневники и др.). Список документов государственных архивов БССР.
Биографические документы Климука Ф.Я: автобиография, личный листок по учету кадров, служебные удостоверения, мандаты. Дневники, воспоминания и переписка Климука Ф.Я. с другими участниками партизанского и подпольного движения.
Документы общественно-политической деятельности Климука Ф.Я.
Фотографии Климука Ф.Я.: индивидуальные и в группе участников партизанского и подпольного движения.
Все официальные документы она пролистала, не читая. В самом низу папки лежала общая тетрадь неопределенного грязноватого цвета, с краями, настолько обтрепанными, что углы страниц стали округлыми. Марго открыла ее. На первой странице красивыми печатными буквами с каллиграфическим нажимом было выведено:
Дневник: Климук Франц Яковлевич[4]. Тетрадь № 4. Начата: 1.01.1942, окончена 15.08.1944.
В случае смерти передать по адресу…
Она посмотрела в конец: на последней странице был расплывшийся набросок тем же химическим карандашом: деревенская улица, дома, деревья. Под наброском стояла подпись: «Дом». В правом нижнем углу страницы был номер: 120.
Почерк был почти печатной четкости, и Марго обрадовалась: можно прочитать часа за три. Радость прошла, когда она перелистнула страницу: поначалу ей показалось, что мелкие, выцветшие буковки, небрежным бисером рассыпанные по странице, прочитать невозможно совсем. Но прочитать было необходимо, и она начала разбирать, низко склонившись над листом, поначалу медленно и неуверенно, то и дело теряя мысль, но постепенно все быстрее и быстрее. И все же к полудню она прочитала меньше половины, хотя писал Климук гладко и грамотно, так гладко и грамотно, что Марго удивилась, полезла в документы и выяснила, что до войны он был главным инженером на льнокомбинате. Прочитав еще несколько страниц, она остановилась, встала из-за стола, подошла к большой карте Белоруссии, висевшей на стене. Найдя два села, которые упоминал Климук, она поняла, что отряд его воевал совсем недалеко от Кленовичей. В автобиографии Самуил писал, что попал к партизанам в августе. Подумав и прикинув, она перелистала дневник к началу августа 1942 года. Тут-то и началось везение.
3 августа
Делали налет на станцию, погиб Юрка Васильев, совсем по-дурацки. Выскочил из-за угла сразу после взрыва, на полминуты раньше, чем надо, когда мы фрицев еще не подавили, его сняли пулей из окна. Кроме этого, налет был удачный, обе казармы сгорели, вместе с фрицами, кто успел вылезти, того мы расстреливали.
Когда шли обратно в лагерь, наткнулись на мальчишку, совершенно дикого и заросшего как медведь, мы едва его не застрелили. Лешка хотел застрелить, говорил, что шпион. Мне было жалко, и Березин тоже не хотел, он его расспрашивал, но мальчишка молчал, только глазами зыркал как волчонок. Потом пришел Зямка и его узнал, сказал, что это Шмулька, сын сапожника Рихтера из их села. Тут мальчишка заговорил, сказал, что он не сын, а племянник. Березин спросил, знает ли он сапожное дело, мальчишка сказал, что знает, дядька учил. Березин сказал, что сапожники нам нужны, Лешка остался в меньшинстве, но требовал, чтобы по дороге в лагерь мы завязали мальчишке глаза. Я завязал ему глаза Юркиной портянкой. Командир был недоволен, но сапожники нам и вправду нужны. Велел мальчишке сплести лапти. Тот сказал, что лыко надо драть весной, в сок, и что ему нужен кочедык[5], и ценовать[6] надо тоже весной, но все-таки нашел липу, нарезал несколько полос, начал плести. Плести он умеет, не врет. Сказал, что еще умеет чинить сапоги и плести чуни из соломы. Решили пока его оставить, командир велел мне за ним присматривать. Сводил его в баню, смотреть на него невозможно, я никогда не видел такого худого человека.
Марго отложила тетрадь, посидела молча, в тупом угрюмом оцепенении, в привычном уже ощущении нереальности собственной жизни, и принялась читать дальше.
6 августа
Ходили на боевую операцию всем отрядом. По пути полчаса сидели в болоте – прятались от немецкого самолета-разведчика. Когда вернулись в лагерь, Шмулька притащил мне несколько горячих камней, которые он нагрел на костре, засунул их в сапоги и тряс. Сапоги высохли очень быстро.
14 августа
Замучили чирьи. Шмулька делает мне горячие компрессы. Он немного разговорился. Рассказал, что немцы и полицаи расстреляли всю его семью, а ему удалось спрятаться на крыше в трубе. Не могу понять евреев. Их в гетто было несколько сот. Все они знали, что их расстреляют. И чего-то ждали. Чего? Охрана – три полицая. Полицаи ходили между евреями и больше всего грабили. Да если бы я был в таком положении один, а не сотней, и то постарался бы задорого отдать свою жизнь. Спрашивал Шмульку, он говорит, что мужчин не было, их расстреляли раньше, только женщины, старики и дети.
Думаю и ничего не понимаю. Такое массовое убийство способно порвать сердце каждому, у кого оно есть. Знаю одно: надо бороться. Немец, фашизм будет уничтожен.
22 сентября
Завтра с Лешкой идем по заданию. Вероятно, не вернемся. Оставил Шмульке письмо своим любимым, коротенькое, не было времени, сказал, если через месяц не вернемся, пусть отправляет на большую землю. На него можно положиться, он отправит.
18 октября
Везде стоит глубокая осень. Деревья почти голы. Утром замерзает вода. Спать очень холодно. Вчера впервые видел, как Шмулька плачет. Он не хотел, чтобы я видел, укрылся с головой телогрейкой, но так дрожал, что я понял. Ему всего двенадцать лет, и сколько горя он уже натерпелся. Думаю о Витьке, ему уже шестой год, вот уже полтора года почти он растет без отца.
24 ноября
Кругом
