еще в два дома просился – не пустили. Мальчиков боялись брать. С девочкой проще – если светленькая, и не узнаешь, что еврейка, а мальчики же обрезанные, мальчиков всегда видно, их боялись прятать. Потом нашлись добрые люди, пустили его, на чердаке у них он три дня прожил, а потом соседка пришла к хозяевам, мне Юдка рассказывал, и говорит, что все гетто спалили, что по деревне слух прошел, что у них Юдка прячется. Гоните вы этого жиденка, говорит. А хозяйка плачет: как же я его прогоню, он же совсем ребенок, пропадет. А соседка говорит: подумаешь, на одного жиденка будет меньше, что ж нам всем из-за него пропадать? Не прогоните, я на вас донесу, а то из-за вас всю деревню накажут. Мне Юдка рассказывал, он на чердаке все слышал. Так они ему еды собрали и ночью в лес вывели, чтобы к партизанам шел. Он три дня по лесу скитался, еду всю подъел, кремень потерял, костра не зажечь, лег на снег и решил, что все, но тут на него партизаны наткнулись, они за едой в деревню шли, и там был парень молодой, с которым Иска дружил. Он Юдку узнал, спросил, где Иска, и других уговорил, сказал, сам будет с Юдкой возиться, и взяли его в отряд. Два года он партизанил, потом освободили Белоруссию, он в Могилев уехал, в училище.
– А где он сейчас? – спросила Марго.
– Умер. От почечной недостаточности. Он, когда яму копал, очень сильно почки застудил. В сорок два года умер. Хорошо хоть сына успел родить, останутся на свете Гершковичи. Из моей семьи не осталось никого. Мать, отец, две сестры младших, три брата, отцовская сестра с двумя племянниками, дедушка – всех сожгли в гетто. Я осталась, но от меня толку мало – ни семьи у меня, ни детей. На мне наш род и кончится.
– Но почему? – спросила Марго после долгого растерянного молчания. – Почему?
– Вы знаете, тридцать один год прошел уже с тех пор, и не было такого дня, чтобы я об этом не думала. Нет ответа. Не знаю. У мамы моей троюродная сестра жила в Гомеле, они на Урал эвакуировались, успели, спаслись. И муж ее вернулся, всю войну прошел и вернулся. Они уехали четыре года назад. В Израиль. И меня с собой звали, говорили, что вместе не пропадем. Они и не пропали, у нее и сын рукастый, и зять, и головы у всех неплохие. Она мне пишет раз в год, знаете, я не боюсь. Чего мне бояться, родных у меня нет, никого не подведу, а сама я столько всего повидала, что мне уже ничего не страшно. И вот она пишет, эта троюродная тетя. Пишет, что непросто, и жарко, и страна бедная, и дорого все, и с работой трудно. И война, вы знаете, они приехали, и через три недели война. И сын ее пошел, и зять. Слава богу, живы остались, даже не ранило. И все-таки, она пишет, мы не жалеем. Потому что нам здесь рады. Мы евреи, и нам здесь рады, здесь всем евреям рады. Представляете, как это жить в стране, где рады евреям? Я не представляю.
У этой тети моей, у нее внук, племянник мой троюродный, Марик, хороший такой мальчик, умный, серьезный. Я, когда к ним в гости ездила, всегда с ним разговаривала. Он мне сказал: тетя Броня, я так не люблю слово «еврей», это ужасное слово, страшное. Я спрашиваю: почему страшное? А он говорит: когда его скажешь, обязательно что-нибудь плохое случится. Но теперь с ним ничего плохого не случится.
Вы знаете, я совсем было собралась с ними ехать, дошла до ОВИРа и вдруг подумала: вот я уеду, и никто больше в деревне не будет об этом рассказывать, понимаете. Детям в школе о героях рассказывают, о победах, а об этом – не рассказывают. Боятся, наверно, или стыдятся. Так и забудут, и как будто не жило в деревне сто с лишним еврейских семей, как будто этих людей вообще на свете не было. Я – их единственная память. Знаете, когда Юдка еще был жив, мы с ним вдвоем хотели памятник поставить, там, где гетто было, как раз возле кладбища, можно было кладбищенскую ограду подвинуть, и тогда памятник как раз на кладбище будет. Мы даже разрешение получили в райисполкоме. Простой такой обелиск, с надписью «Памяти 422 евреев Брицовки, что были сожжены на этом месте немецко-фашистскими оккупантами». А внизу имена и фамилии. Так в райкоме не разрешили. Юдка говорит: хорошо, тогда только имена и фамилии – тоже не разрешили. «Памяти советских граждан, погибших от рук немецко-фашистских карателей», – вот так разрешили написать. А что это за граждане, как они погибли – через двадцать лет, когда я умру, никто и не вспомнит.
Знаете, я в школе пробовала рассказывать, когда работала еще, так на меня родители жаловались, что пугаю детей и развожу сионистскую пропаганду.
Она помолчала, потом сказала уже совсем другим тоном, сухим и решительным:
– Знаете что, пойдемте-ка я вам на месте все покажу, где ваш дом стоял, где гетто было, где яму Юдка копал. И памятник тоже покажу. Все-таки увидеть всегда лучше, чем услышать, правда же?
Он встала, собрала со стола посуду, убрала в сервант варенье и сушки, ушла за печь, вышла в темном широком платье до пят, взяла прислоненную к стене узловатую темную палку, пояснила, заметив удивленный взгляд Марго:
– После ранения. Сначала вроде ничего было, а теперь долго ходить не могу.
– Так может быть… – начала Марго, но Маломедова перебила:
– Ходить мне надо, врачи велят. Идемте.
Глава 6
I
Речка делила деревню на две неравные части. На правом берегу – большие ладные дома за прочными крашеными заборами, резные наличники, кружевные занавески на окнах, ухоженные палисадники, широкие дворы. На левом – старые, ветхие хибары, серые штакетины полусгнивших заборов.
– На правом живут, – сказала Маломедова, – на левом доживают. После войны, когда все заново отстраивали, на правом строили, он повыше, его не заливает. Там и клуб сделали, и фельдшерский пункт, и сельпо новое. А на левом одни старики остались, старые дома, старые люди, старая жизнь.
Она шла впереди, немного, едва заметно припадая на левую ногу, отчего походка ее делалась прыгающей, как у птицы, да и вся она, сухая, большеносая, большеглазая, в черном длинном платье-балахоне, походила на птицу, на орла или сокола
