знаешь ритма песни.
Я не успеваю развить мысль: Марика смотри на меня и ровным тоном, каким объясняла устройство артефакта, спрашивает:
— Что думаете, Корбин?
Я криво улыбаюсь.
— Думаю, если вы решили поговорить о том, чего касались в недавнем письме, то выбрали не лучшие декорации для разговора… Нет, я благодарен за показ. Артефакт действительно замечательный, а умению мастеров Таль-Шаара остаётся только завидовать. Но я рассказал бы о себе и без истории об оригинале, неудачной копии и недостающем способе записи. Если, конечно, здесь можно говорить свободно.
Я не раздражён. Отдаю ей должное: метафора понятна, подводка подготовлена.
Марика принимает замечание без обиды. На мгновение опускает взгляд к двум серебряным ключам и признаёт:
— Возможно, я и правда допустила лишнюю театральность. — Она вынимает копию, и столбики опускаются, возвращая механизму ровную серую поверхность. — Мы можем говорить свободно. Этот кабинет не соединён с переговорными контурами дома. Утром я проверила печати. Из гостиной нас не слышно, а войти в коридор незамеченным не получится. Моя мать считает, что я пригласила вас из-за макета и вчерашнего соревнования, о другой причине она не знает.
Значит, Марика сознательно не поделилась подозрениями с Селестой. Уже важный выбор. Если бы девушка считала меня угрозой, она и родным сказала бы, и оставаться рядом без охраны не стала. Выходит, ей на деле нужен не приговор, а объяснение.
— Тогда перейдём к сути, — говорит она. — Меня всё ещё тревожат изменения в вас, Корбин. Вы можете сказать, что люди меняются после тяжёлой болезни. Можете вспомнить испытание, после которого долго восстанавливались. Скажете, что пересмотрели жизнь, решили повзрослеть и действовать решительнее. Но…
— Но этого недостаточно, — заканчиваю я и дважды киваю, удерживая спокойное выражение лица. — Понимаю. И, пожалуй, не стану уверять, что со мной всё в порядке. Вы уже придумали за меня все разумные объяснения и сами не сумели убедить себя ими. Я просто расскажу правду, а вы решите, что с ней делать.
Глава 17
Полную правду я, разумеется, рассказать не могу. Между откровенностью и самоубийством всё же есть разница. Зато можно дать Марике историю, в которой каждое событие настоящее, причины понятны, а перемены во мне объясняются, пусть чуть иначе, чем в реальности. Ложь приходится запоминать и защищать; правильно отобранные факты выдержат и повторные вопросы.
Я быстро выстраиваю порядок разговора. Моя Харизма равна семи, а не семидесяти; она не вложит нужные чувства в чужую голову, но её хватит, чтобы услышать, когда стоит замедлиться, где стоит добавить правды и после какой фразы полезнее закончить «исповедь».
Начинаю с Варрена. Рассказываю, что он пятнадцать лет лечил семью, дружил с отцом, принимал меня с младенчества и знал о моём теле больше родных. Потом в аптечных книгах нашли серокорень, которого не было в назначениях. Малые дозы годами не давали каналам расширяться, тяжёлые срывали восстановление. Варрен не ошибался и не пользовался старым способом лечения: он сам признал, что сознательно делал меня слабее.
На словах о признании пальцы Марики замирают на краю футляра. Она не перебивает, но между бровями появляется тонкая складка. Жалости нет, она гневается — похоже, искренне.
Дальше я говорю об испытании. За день до него Варрен передал восстанавливающий состав с дозой серокорня, многократно превышавшей прежние. Я выпил лекарство, потому что его подала мать и потому что никто в Доме не видел причины проверять рекомендации старого целителя. Во время испытания тело не выдержало. Я упал, ударился затылком, несколько часов бредил, на следующий день едва мог стоять.
Марика медленно бледнеет. Значит, я веду диалог правильно.
Затем наступает самая опасная часть. Я объясняю, чего боялся Варрен. Говорю, что целитель собирал сведения о существах, способных занять человеческое тело, и решил, что мои необычные показатели делают меня подходящей жертвой. Поэтому хотел ослабить каналы и резерв, лишить возможную тварь сильного тела. Перед задержанием он заявил, что после испытания я мог измениться и перестать быть человеком.
— Представьте, — говорю я тише, — я только начал снова ходить без чужой помощи, половину событий из жизни вспомнить не могу, а человек, которому семья доверяла всю мою жизнь, спокойно объясняет, что я уже могу и не быть собой. И страшно, что его слова звучат правдиво, звучат резонно. Тут и я сам начал сомневаться — все ли со мной в порядке? Я — это я, или что-то иное?
Здесь часть страха не приходится изображать. Я помню свои эмоции во время признания Варрена, только если тогда я их скрывал, то сейчас намеренно гоню наружу.
Марика смотрит прямо в лицо, ее плечи напряжены. Может, гадает, зря ли решила обойтись без сопровождающих?
Добавляю последний удар и вместе с ним то, что исправит ситуацию: говорю, что родители поверили Варрену достаточно, чтобы вчера пригласить двух независимых целителей и обследовать меня без предупреждения. Они проверяли, остаюсь ли я собой, не скрывается ли под видом их сына другое существо. Исследование ничего подобного не обнаружило. Каналы повреждены, тело истощено, память пострадала, но внутри не нашли ни чужого следа, ни второго сознания.
Я даю словам осесть и только потом заканчиваю:
— Прошу вас, не рассказывайте матери о том, что услышали, хотя бы несколько дней. Я понимаю, Марика, эта просьба может идти вразрез с вашим воспитанием…
Девушка перебивает меня раньше, чем я заканчиваю:
— Корбин, разумеется, я никому не расскажу! Боги, как вы вообще решили, что после такого мне придётся объяснять очевидное? Это останется здесь. Всё, до последнего слова!
Она касается моей руки, сжимает пальцы и тут же отдёргивает ладонь, смутившись собственного порыва.
— Благодарю. — Я напускаю горькую улыбку и снова смотрю на два одинаковых ключа. — Вы показали мне макет и после спросили, кто же я: оригинал с заменённой деталью? Неудачная копия? Механизм, в котором чего-то не хватает? Но дело в том, что я и сам не знаю. — Пожимаю плечами и отворачиваюсь к окну. Нос предательски щиплет, глаза блестят. Последнее ощущение настоящее: я действительно не знаю, что именно перенесло меня сюда, почему тело Корбина приняло чужую память и сколько во мне осталось от прежнего хозяина. Просто обычно я не позволяю этому вопросу влиять на себя.
Марика обходит угол стола и обнимает меня, наплевав на открытые двери, матерей в соседней комнате и все правила, которые только что соблюдала. Её лоб упирается мне в плечо, ладони ложатся на мои плечи. Я чувствую частое дыхание и мелкую дрожь. Несколько секунд стою неподвижно, затем машинально провожу ладонью по узкой спине и
