бетонную комнату.
— Не знаю, — ответил он и дёрнул плечами. Стальные колодки глухо царапнули стол.
Очкарик поправил очки (в зелёных линзах на миг отразилась потолочная панель). На этот раз он говорил дольше обычного, не отрывая взгляда от Готлиха, но коробка начала переводить лишь после того, как тот закончил:
— Вы можете оставить этот вопрос без ответа, Готлих. Кто-нибудь другой ответит вместо вас, сегодня или через месяц. Мы не станем угрожать вам пытками, мы всё-таки не дикари. Но только от вас зависит, где вы проведёте следующие десять лет. В первом варианте вам грозит одиночная камера и режим для наиболее опасных преступников. Вашими занятиями будут рассматривание стены, сон и наши просьбы подробно рассказать о каждом сколько-нибудь значимом событии вашей жизни. Второй вариант — сотрудничество. Тогда три года вы проведёте в одиночном заключении, а следующие семь — в другом, более мягком учреждении. Там будут общий двор, книги, занятия, другие заключённые и даже зал для тренировок. Развлечений будет заметно больше.
Десять лет в одиночной камере Готлих выдержал бы. Даже не свихнулся бы, если бы сумел удержать разум в порядке: вспоминал бы походы, заново проходил старые бои, нагружал мышцы даже в цепях и день за днём считал трещины в окрашенном бетоне. Он бы выдержал.
Только зачем выбирать худшую жизнь, когда молчание ничего не защитит?
Семь лет среди других людей — это не только книги и двор. Каждый исследователь развивался за Аркой, следуя пути своего класса. Готлих был Воином и сейчас находился в чужом мире. Если его переведут туда, где будут крепкие заключённые и тренировочный зал, появятся противники. Не обязательно убивать. Настоящее сопротивление оставалось настоящим и в учебном поединке; можно отрабатывать приёмы, бить морды, получать удары и расти в силе. Десять лет в камере — это десять лет потерянного времени. Три года ожидания и семь лет тренировок — куда лучший путь.
Сидящий напротив недоросток это прекрасно понимал. Он не случайно упомянул зал последним, после книг и общего двора, и не случайно следил за глазами Готлиха. Значит, другой пленник рассказал им не только о дарах миров, но и о развитии классов. Очкарик предлагал Воину возможность остаться Воином.
Готлих посмотрел на серую коробку, потом на охранников у стены, на металлическую дверь и на руки, запертые так, что нельзя согнуть ни одного пальца.
— Я и вправду не знаю, что получит Zemlya, — сказал он. Название мира произнёс на местном языке, одно из немногих слов, которые уже выучил. Получилось грубовато, но очкарик понял. — Каждый мир получает своё. Никто не способен заранее сказать, каким будет дар.
Мужчина не потянулся к бумаге. Только сложил руки и продолжил слушать.
Готлих заговорил медленнее, подбирая понятные выражения:
— Магия находит что-то внутри самого мира: старые сказки, истории, страхи, мечты, образы, которые знают и повторяют многие люди. Потом берёт часть этого и меняет мир так, чтобы выдуманное стало настоящим. Не вся история целиком и не обязательно так, как её рассказывали. Она выбирает то, за что может уцепиться. Завтра в ваших шахтах могут найти жилу металла, которого вчера не существовало. Старые породы разойдутся, и между ними окажется новый металл с новыми свойствами. Или по всей Земле начнут открываться червоточины — короткие проходы в замкнутые места, населённые тварями. Люди будут входить туда, уничтожать их и возвращаться с особыми способностями. Может случиться нечто совсем другое. Я не видел ваших сказок и не знаю, какие из них магия сочтёт подходящими. Никто не знает.
— Это опасно? — спросил очкарик после перевода.
— Иногда. Дар может появиться вместе с опасностью. Однако в конечном счёте он укрепит и мир, и его жителей. Что бы ни получила Земля, это однозначно пойдёт вам на пользу, я не знаю лишь формы вашего будущего дара. Или у вас что-то уже появилось?
Очкарик не ответил на вопрос. Он смотрел мимо Готлиха — на тёмный прямоугольник в стене — и несколько секунд молчал, будто ждал решения человека по другую сторону.
Пленник понял, что не открыл им тайну, лишь подтвердил слова того, кто заговорил раньше.
Наконец мужчина собрал листы в ровную стопку и произнёс одну короткую фразу. Зелёный огонёк на коробке погас не сразу, холодный голос успел перевести:
— Пожалуй, на этом мы сегодня закончим. Огромное спасибо за информацию, Готлих. Сегодня вам установят телевизор.
Глава 18
К моменту отъезда часы в парадном холле Вейров показывают половину шестого. Визит, назначенный ко второму часу, занял весь день. За окнами уже сгущаются ранние вечерние сумерки, и серебряная стрелка на тёмном циферблате гостиных часов напоминает, что через полчаса меня ждут на другом конце города.
Селеста провожает нас до холла. Прощание проходит скучно и предсказуемо: несколько слов о пользе сегодняшней беседы и обещание позже обсудить совместные действия Домов по поводу двенадцатого мира. Хозяйка Вейров не пытается закрепить достигнутое лишней договорённостью, Мира не даёт обещаний за Эдвина, а я не возвращаюсь к вопросу о пленниках.
Марика держится рядом с матерью и отвечает на прощальные слова ровно, без смущения. Перед самым выходом наши взгляды встречаются. Но объятия в кабинете, видимо, не забыты, потому что на щеках девушки расцветает легкий румянец.
Под каменным портиком ждёт карета Даллосов. Лакей раскрывает дверцу, опускает складную подножку и отступает.
Я предлагаю матери руку; Мира подбирает юбку свободной ладонью и поднимается внутрь. Когда она устраивается на скамье, сажусь рядом. Один боец Серебряного караула занимает место на козлах рядом с кучером, второй забирается в карету и садится напротив нас. Он смотрит в окно, показательно оставляя разговор без внимания.
Дверца закрывается. Несколько мгновений снаружи ещё слышны короткие команды, звон лошадиной сбруи и стук убранной подножки. Затем карета трогается, мягко переваливается через неровность на дорожке и катится к воротам. Дом Вейров уплывает за окном: светлый фасад, квадратная башня, зелёные ливреи служащих под крытой галереей. Даже вечером работа здесь не прекращается. У бокового входа разгружают тубусы с бумагами, через двор торопится конторщик, у ворот толпятся посыльные. Даллосы отделили деловую часть усадьбы от жилой садом и коридорами, а Вейры живут в самом сердце собственного предприятия.
Мира откидывается на спинку сиденья. Осанка остаётся безупречной, однако перчатки она сняла, а пальцы медленно разглаживают ткань на коленях. День утомил и её.
Карета минует ворота и выезжает на городскую улицу.
— Мам, — говорю я. — Сейчас мы заедем домой, я провожу тебя до крыльца, но мне придётся сразу ехать дальше. Бренн ещё утром позвал меня
