у тебя с ним?
Глава 26.
— Вы были одни?
— Ловко ты спрыгнула с вопроса, — говорит он спокойно, но я чувствую: под внешней невозмутимостью вскипает раздражение.
— Я просто не собираюсь отвечать на подобную чушь, — бросаю я, отводя взгляд, будто от резкого света.
— То есть моя ревность — чушь, — продолжает он сдержанно, но голос стал чуть глуше, — а твоя…
Я выпрямляюсь. В груди — колючее, сдерживаемое. Досада. Желание оправдаться и одновременно — ударить в ответ.
— Я не признавалась тебе в желании поскакать на другом члене, — произношу чётко, без интонации. — Меня твой устраивает.
Пауза. Глухая. Напряжённая.
Он качает головой.
— Так устраивает, что ты вместо него выбираешь чужие проблемы.
От этих слов внутри всё стягивается в узел. Слишком много слоёв.
Я хочу сказать что-то колкое, резкое, но язык будто прилипает к нёбу. Вместо этого — почти шёпот:
— Марк, просто скажи…
— Мы были одни, — перебивает он. Глухо, резко.
— Жрали водку. Ну и в морду я ему дал — за грязные фантазии о моей жене. Он протягивает вперёд руку, сжимает пальцы в кулак. На костяшках — чёткие садины, свежие. Чуть покрасневшие. — Смотри.
Но в этом спокойствии — боль, усталость, обида и то самое чувство, что мы оба зашли слишком далеко.
У меня как будто гора с плеч.
Лёгкость — почти эйфория — накрывает с головой от самой простой мысли: он просто забухал, а не трахался.
Я улыбаюсь. Даже смеюсь — искренне, с облегчением.
Марк тоже улыбается — и вдруг смеётся в голос.
Раскрывает руки — широко, будто готов меня схватить, прижать, не отпускать.
Я не раздумываю. Прыгаю в его объятия, и он подхватывает меня легко, с каким-то мальчишеским напором, чуть кружит, прижимая к себе.
Губы находят мои. Шепчет, тёплым дыханием касаясь прямо в уголок рта:
— Люблю тебя, Даш. Когда ты уже это поймёшь?
— Наверное, когда мы станем дряхлыми стариками, — смеюсь я, уткнувшись носом в его шею. Он пахнет кожей, табаком, шампунем, и этим лёгким вином, что ещё не выветрилось.
— А Тася, кстати, где? Опять переживать будет из-за ссоры?
— У неё теперь своя личная жизнь и Костя.
— То есть… мы одни?
— Совершенно, — говорю по слогам, медленно, глядя ему в глаза.
И целую. Долго, влажно, глубоко — так, как целуют, когда знаешь: всё можно.
Он разворачивает меня, укладывая спиной к кровати.
Его рука скользит вдоль бедра, ласково, но настойчиво, задирает ночнушку.
Ткань шелестит, и в одно движение я перед ним — обнажённая, открытая, дышащая только им.
Он смотрит. Долго.
Словно впервые.
Словно запоминает, где кончаюсь я, и начинается он.
Потом опускается между моей грудью. Его лицо — у самой кожи.
Губы почти не касаются, но дыхание — горячее, плотное — сходит с ума.
Руки мягко сжимают грудь, пальцы находят соски — чуть сдавливают между подушечками, исследуют. Он действует вдумчиво, медленно, как будто в его ладонях — не тело, а воспоминание, к которому он возвращался слишком долго.
Я не любительница утреннего секса.
Тело обычно просыпается позже, ум сопротивляется.
Но сейчас — всё иначе.
Сейчас — кайф.
От этого странного, дикого контраста: напряжения, которое было… и эйфории, в которую я проваливаюсь.
Мои ноги широко раскрыты, и я принимаю Марка в себя с полным, почти болезненным восторгом.
Мы вместе. Он любит меня. И всё будет хорошо.
Я перестану себя накручивать.
Мы уедем. Мы поедем к морю. Будем трахаться на горячем песке, как безумные, — и солнце, и ветер, и соль на коже.
Марк словно теряет контроль. Он входит в меня резко, яростно, с напором, от которого перехватывает дыхание.
Грубо. Почти жестоко. Вбивает в меня себя на полной скорости, снова и снова, как будто хочет выбить из меня все страхи, всю тревогу, всю недосказанность.
Я не выдерживаю.
Кончаю быстро, в крике, в изломе тела, выгибаясь под ним дугой.
Ногтями цепляю его спину, ощущая под ладонями напряжённые мышцы.
Подстраиваюсь под каждый толчок, под его бешеный ритм, и у меня внутри крутит от сладкой боли, от этого остро-сладкого ощущения, будто на грани срыва.
Он переворачивается — движение сильное, резкое, как и он сам.
И я оказываюсь сверху.
Сажусь, ловлю равновесие и начинаю двигаться, скользя по всей длине его члена, вбирая в себя каждый сантиметр, с наслаждением, с хриплым стоном.
Боже, как же это хорошо.
Как же прекрасно быть с ним, быть его.
Он поднимается ко мне, ловит губами мой сосок — всасывает глубоко, почти болезненно.
Другую грудь удерживает в пальцах — шершавых, горячих, требовательных.
Вдруг резко тянет меня к себе, вжимает в грудь, и, удерживая, снова двигается — снизу вверх, резко, мощно.
Он вшатывает в меня себя с такой силой, что всё внутри дрожит, течёт, захлёбывается.
Тело не выдерживает — я снова кричу, в хриплом восторге, как будто в этот момент из меня выходит всё.
Он рычит — низко, глухо — и кончает, глубоко, сотрясаясь всем телом, заполняя меня изнутри тёплой волной.
Мы замираем.
Я улыбаюсь, не открывая глаз.
Дыхание сбито, но сердце стучит ровно.
— Никакой романтики, — шепчу, всё ещё на нём, лениво, почти сонно.
— Ладно, в следующий раз будет двухчасовая прелюдия, — отвечает он с усмешкой, ладонью поглаживая мою спину.
— Ой, нет. Боюсь, твой шершавый язык что-нибудь мне сотрёт.
— Что это он у меня шершавый? У Артемия другой?
— Господи, нашёл тоже, к кому ревновать. Если уж ревновать, то к молодому, горячему телу одного из твоих учеников.
— Сучка, — хохочет Марк.
Я смеюсь, целую его в губы и слезаю с него, почти играючи убегаю в душ.
Там, под горячими струями, пою — громко, счастливо.
Чувствую, как по телу растекается прилив сил, как будто только что заново родилась.
Сегодня, может, наконец разберу гардеробную.
Давно хочу выкинуть всё старьё.
Выхожу из душа, тело тёплое, влажное, волосы ещё капают на плечи.
А Марк — снова дрыхнет.
Растянулся на кровати, раскинув руки, один носок всё ещё на ноге. Улыбается во сне, как мальчишка.
— Завтрак?
— Да. И минералочки, — бормочет, не открывая глаз.
— Алкаш, — смеюсь, щекочу его по ноге. Он дёргается, но не просыпается.
Беру телефон, иду на кухню.
Ставлю его на зарядку, щёлкаю радио.
Из динамиков
