а реальная, грязная, опасная жизнь, в которой она всё ещё ничего не понимает.
Я отвожу отчима Галициной в отделение, а сам остаюсь в тачке. Плотно прикрываю дверь, чтобы отсечь уличный шум, и закуриваю. Дым медленно заполняет салон, цепляется за обивку, и я долго смотрю, как за решётками ворот отделения лениво перемещается дежурный — руки в карманах, шаркающая походка. Всё будто в замедленной съёмке.
Хочется нажраться. Последнее время всё чаще.
Достаю телефон. Набираю Мирона — он отписывает, что мчится в сторону аэропорта. Пишу брату — тот уже не отвечает, да и вряд ли согласится со мной выпить. Даже Рому набираю, но у него завтра какая-то важная операция.
И кто остаётся? Артемий. Последнее время уделяющий слишком много внимания моей жене. Но он из тех, кто всегда свободен, когда дело доходит до выпивки и разговоров «по душам». Иногда я думаю, что общаюсь с ним слишком много, слишком откровенно. И, возможно, делюсь с ним тем, чем не должен был делиться никогда.
Я набираю Артемия. Три гудка. Четвёртый. На пятом он наконец берёт трубку, и на фоне доносится приглушённый гул голосов и характерное, влажное эхо.
— О, Синицын, здорово, — голос у него расслабленный, довольный жизнью. — Я как раз в бане.
— В бане? — уточняю я, хотя и так ясно по этому гулу и влажным хлопкам, что он там.
— Ага. Сегодня решил попариться. — Он явно ухмыляется в трубку. — Слушай, давай присоединяйся. Возьми Дашу — и вместе приезжайте. Я тоже подружку приведу.
Я молчу. Долго. Так долго, что в трубке становится слышно, как где-то поблизости плюхается веник по спине и кто-то коротко матерится.
Артемий тоже замолкает, а потом, уже другим, чуть более осторожным тоном, добавляет:
— Можно и без нее, если поссорились.
— Мы никогда не ссоримся.
— Да я понял, понял. У вас любовь - морковь. — в трубке смешок, приглушённый паром. — Приедешь?
— Да. Отпимзжу тебя веником за твои взгляды в сторону Даши.
— Она красивая женщина, — произносит он с такой нарочитой невинностью, что у меня на мгновение перехватывает дыхание. — Почему бы не посмотреть?
— Потому что она моя жена, — говорю я медленно, выделяя каждое слово, чтобы он не перепутал смысл.
— Да я понял, — снова этот ленивый тон, но в нём что-то скользит. — Не претендую. Наоборот, активно продвигаю семейные ценности.
В трубке слышно, как где-то рядом захлопали веники и кто-то громко фыркнул в таз с водой. Я смотрю в лобовое стекло, но вижу не дорогу, а его ухмылку, которую он, наверняка, сейчас прячет за этим «не претендую».
В этот момен телефон вдруг гаснет и я вместо того чтобы его зарядить, бросаю на переднюю панель и стартую к мэру, в его личный банный комплекс.
Глава 24.2
Приезжаю только минут через сорок. На входе меня встречает миловидная администратор — аккуратная коса, лёгкий парфюм, в руках стопка свежих полотенец. Выдаёт полотенце, банный набор и привычно улыбается.
— А веника из прутьев нет? Лучше с колючками, — спрашиваю тихо, но так, чтобы меня услышал выглянувший из-за угла распаренный Артемий.
Тот ржёт, и, заметив удивлённый взгляд девчонки, машет рукой:
— Марк Владимирович у нас шутник большой.
— И шутник у меня тоже большой, — подмигиваю ей, а она тут же отводит глаза, но уголки губ всё же тянутся в улыбку.
Если честно, я ждал увидеть большую компанию, шум и смех, но в зале — только банщик Нестор, который уже машет мне веником.
— Скучаешь, смотрю, — кидаю в сторону Артемия.
— Да кого там, — он пожимает плечами. — Нестор так меня распарил, что кроме водки мне никто не нужен был. Но и ты лишним не будешь. Иди, попарься хорошенько, я пока остужу родную.
В парилке Нестор работает с таким азартом, что на какой-то момент я действительно забываю и про Дашу, и про все наши проблемы. В голове рождается простая мысль: надо просто куда-то вместе съездить, отдохнуть. И от работы, и от всей этой бытовухи. Может, даже попробовать ещё раз… ребёнка. Она ведь точно хочет — я видел, как она смотрит на малышей во дворе. Да и мне охота своего пацана воспитывать, а не переделывать чужие ошибки. Нет, я, конечно, люблю Савку с Ратмиром, но кто я им такой? Просто тренер, который ещё и неплохо на них зарабатывает.
Распаренный, с гулом в ушах, выхожу из парилки. На столе уже и закуска организована — селёдка с луком, огурчики, ломти тёмного хлеба — и водочка стынет в графине. Артемий наливает мне стопку, мы чокаемся.
— За семейные ценности, что ли? — хмыкает он.
Я фыркаю, опрокидываю водку и закусываю малосольным огурчиком.
— Так я не понял, чего ты не женишься-то, поддержатель ты наш семейный?
Он хохочет так, что плечи ходят ходуном, и капает нам снова. Рюмки звякают, когда он ставит бутылку обратно.
— Мне и отец весь мозг проел, — делится он, с лёгкой пьяной растяжкой в голосе. — Мол, ты мэр, а живёшь как босяк, без первой леди.
— Первая леди, — усмехаюсь я, подцепляя вилкой кусок хлеба. — Это ты, батенька, выше метишь.
— Мечу, Марик, мечу, — он кивает, уже едва удерживая серьёзное лицо. — Не всем же по подвалам шариться, кому-то надо и на Олимп взбираться. Дашка, кстати, отлично бы там смотрелась. — Он подмигивает и, не дожидаясь моей реакции, пьёт снова.
Я догоняю. Горячая волна спиртного обжигает горло, и я даже откашливаюсь, сдерживая желание сказать что-то резче.
— Дашке не Олимп нужен, а я, — произношу с нажимом.
— А мне кажется, ей нравится вся эта благотворительность, — он облокачивается на стол, наклоняясь чуть ближе. — Ходить по нищебродам и протягивать руку помощи. Ты только представь, как круто это бы смотрелось в новостях. Этакая мать Тереза с грудью Моники Белллучи.
— Харе, — чтобы еще раз Дашка такое декольте надела.
Мы ещё пьём, редко закусывая, и разговор уходит в сторону — обсуждаем, как в последнее время некоторые представители власти повернулись на теме религий. Пьянка становится вязкой, мысли цепляются одна за другую без фильтра.
— А вы, кстати, венчаться не будете? — вдруг спрашивает он, наклоняя голову. — Я бы обвенчался с такой, как Дашка.
— Заканчивай
