льётся что-то лёгкое, джазовое — ни о чём, но приятно.
Открываю холодильник, достаю творог, нарезаю фрукты.
Всё делаю быстро, ловко — руки заняты, а внутри распирает хорошее настроение.
Настоящее, редкое.
Секс по утрам действительно бодрит.
Ни один фитнес не сравнится — ни по эффекту, ни по удовольствию.
Я даже пританцовываю между плитой и столом — чуть, плечами, бёдрами.
Смеюсь себе под нос.
Вот она, счастливая жена.
Вдруг сквозь радио пробивается звонок.
Номер знакомый. Артемий.
Моментально перестаю двигаться.
Экран светится его именем, и внутри что-то подсказывает — взять.
Сейчас я заставлю его извиняться, гада такого.
— Даш, привет. Извини, трубку не смог вчера взять.
— Сволочь ты, Тёмка. И мужа моего спаиваешь.
— Да, грешен. Каюсь.
— А за свои провокации не хочешь покаяться?
— Какие провокации?
— Насчёт моей груди… и что ты там ещё наговорил Марку?
Пауза. Он хмыкает.
— Привёл его в тонус. Да мы коротко поговорили о тебе.
Я потом спать ушёл, а они с Ксюхой остались бухать дальше.
Миг.
И я будто выпадаю из собственного тела.
Отклеиваюсь от того места, где стою, и смотрю на себя со стороны —
на застывшую улыбку,
на пальцы, судорожно сжимающие край столешницы,
на лицо с закрытыми глазами.
Открываю их. Возвращаюсь.
В кухню.
В утро.
В реальность.
Туда, где мой муж соврал.
— Даш, ты тут? — спрашивает Артемий.
Глава 26.1
— Конечно. Ты прям там спал?
— Ну да, в комнате отдыха.
— А Марк?
— Ну, он на диване валялся, когда я его разбудил.
— А Ксюшу… Ксюшу-то до дома довезли?
— Ну Марк довез, конечно. Я прямо отсюда к матери поехал. Она, кстати, привет тебе передаёт. Помнит тебя.
— Я тоже помню. Привет ей.
— Так, может, в гости приедешь, поздороваешься?
— Обязательно, — говорю ровно, настолько ровно, что даже внутри становится пусто.
Его дружелюбный, лёгкий тон, словно ничего не было, словно всё — в порядке, вдруг больно хрустит внутри меня, как тонкие кости под тяжестью. Как пляски на костях моей души.
Спросить?
Да разве он ответит.
А может, я всё себе накрутила.
Может, и правда — ничего не было.
Ну бухали.
Ну плавали.
Ну заснули.
ТОГДА ЗАЧЕМ СОВРАЛ?!
Из кванртиры — шаги.
Марк подходит сзади и вдруг нежно целует меня в шею.
Так неожиданно, что я вздрагиваю — и резко дёргаюсь, инстинктивно отстраняясь.
— Ты чего, малыш? О, минералочка, — радуется, и выпивает всю бутылку залпом.
Потом садится за стол, как ни в чём не бывало. Принимается за фруктовый салат.
Подмигивает мне, а я смотрю на него.
На своего любимого мужчину.
И понимаю, что не узнаю.
Словно в моей квартире — чужак.
Словно в моей жизни — посторонний, которого надо выгнать. Прямо сейчас. А лучше — убить.
— Как вкусно, — говорит он. — То, что нужно, Даш.
Я отворачиваюсь.
Смотрю в сторону кухонной стойки.
На чёртовы ножи.
И в этот момент я понимаю…
Я прекрасно понимаю тех женщин, что сидят в тюрьме из-за любви.
Понимаю, как можно взять и пырнуть двадцать раз.
Если ты любил больше жизни — значит, после предательства эта жизнь не должна существовать.
— А ты чего не ешь? — спрашивает он, и голос у него заботливый, почти весёлый. — Только не говори, что опять на диете. Твоё тело шикарно. И не сравнивай себя со всякими костлявыми малолетками.
— ЗАТКНИСЬ! Заткнись! Заткнись! — срываюсь. — ХВАТИТ ДЕЛАТЬ ВИД, ЧТО НИЧЕГО НЕ БЫЛО!Хватит делать из меня дуру!
Он вздрагивает, но быстро берёт себя в руки.
— Даш…
Я разворачиваюсь, смотрю прямо в его лицо.
Когда-то любимое.
Красивое.
А сейчас — мерзкое, пустое, уродливое.
— Истеришь на пустом месте.
— Было? — спрашиваю я тихо.
Впервые по-настоящему тихо.
И холодно.
— Что было?
Я смахиваю со стола тарелку.
С грохотом она бьётся о стену, рассыпаясь на белые осколки.
— Ксюша там была! — кричу.
Он замирает.
Потом вдруг успокаивается.
Трёт лицо рукой. Усмехается.
Как будто выдохнул.
— Ну… было разок. По пьяни. Зато теперь я точно знаю — лучше тебя никого нет.
Глава 27.
Я не шевелюсь. Даже вдохнуть толком не могу — грудь сдавило так, что кажется, ещё чуть-чуть, и рёбра просто лопнут.
Лучше бы он соврал. Лучше бы врал до последнего, отнекивался, изворачивался, хватал меня за руки, прижимал к себе и шептал в ухо самую сладкую ложь.
А потом — по-тихому уволил бы Ксению, чтобы не всплыл его обман.
Так бы поступил любящий человек. Даже не так — так бы поступил человек, который ценит отношения. Брак длиной в двадцать лет.
Но Марку плевать. Это читается в его расслабленной позе, в небрежном тоне: «Ну, было по пьяне».
И только глаза… его красивые глаза — кричат о панике.
А может, и это я себе придумала. И любовь нашу тоже придумала.
Дочь выросла, общих интересов нет, даже секс — и тот он пошёл искать на стороне.
Даже лучшая версия событий не помогает.
А может… я сама его оттолкнула? Может, можно ещё всё вернуть?
Самое страшное — я хочу в это верить. Хочу, чтобы он усмехнулся и сказал: «Шутка».
Да, будет скандал, будет битая посуда, но будем мы.
А без этого нас уже нет. «Мы» рассеялись, как пар в остывшей бане.
— Даш, это ничего не значит для меня. Завтра же я её уволю, чтобы ты не думала, что это будет продолжаться.
— Лучше уволь меня, чтобы Ксения не думала, что ты всё ещё сохнешь по своей старой кошёлке.
— Смешно, — он и правда скалит зубы, уголки губ чуть подрагивают. Ему весело. Весело, когда мой мир полыхает, словно после пожара. — Но я предпочитаю остаться со своей любимой старой кошёлкой.
— Вот только старая кошёлка больше не предпочитает тебя, — подхожу и убираю со стола свою тарелку. Не мою, не ставлю в раковину — просто выкидываю в мусорку, слыша сухой стук фарфора о пластиковые стенки.
— Ну я понял, понял, ты расстроена. Можешь сказать, что была права.
— Спасибо за разрешение.
Шагаю в сторону спальни.
Можно выгнать Марка, но он из принципа не уйдёт, а на фоне стресса может и больно сделать. Лучше самой.
Тихо. Без паники. Без слёз — хотя они застряли
