– Да не о том ты, Агнесс! – отмахнулся от нее Филипп. – Барон Франсуа Лавайет ведь шутит. А птичка его – это сельская милашка, к которой он от баронессы своей, законной жены, ездил. Змий – другой мужчина, псы-церберы – охрана. А золотая клетка – так это в башню он ее какую-нибудь посадил или в усадьбе своей держит, чтобы опять к ней в постель никто не забрался. Что-то ты сегодня, солнышко мое, не в духе. Может, голова болит? Может, пойдешь ляжешь?
– Спасибо, милый! Непременно ляжем, только вместе, – рассмеялась Агнесс, мысленно поздравляя себя со второй победой.
В третий раз взметнулся алый платок, и пред королем предстал лучший трубадур королевства несравненный Артур де Луз. Пел он о прекрасном плене, куда попал однажды. О рыцаре, имя которого Любовь, и о прекрасной донне, от поцелуя которой с несчастного пленника упали все цепи, оставив на руке лишь крошечное кольцо. Радуясь полученной свободе, трубадур пришпорил коня, тот полетел быстрее ветра. Хотел трубадур избавиться от кольца, но оно вросло ему в палец. Понял тогда певец, что любовь по-прежнему властна над ним, и, совершив несметные подвиги, вернулся к своей жене.
– А в этой песне, любимая, – Филипп придвинулся к королеве, ласково гладя ее золотые локоны, – говорится не о настоящем плене, а о самом сладком и прекрасном – плене любви. И сражен трубадур был не обычным рыцарем, а самой любовью, которой долго перед этим сопротивлялся.
– Как хорошо, мой Филипп, ты понимаешь язык трубадуров, – нежным голосом проворковала королева. – Значит, как я поняла, солнце любви и юная девушка, уподобленная цветку, это тебе и, надеюсь, всем понятно?
Не зная, чего от них хотят, гости утвердительно закачали головами.
– Значит, все понимают, за какими птичками охотится барон и какого змея он с честью прогнал из свитого гнездышка?!
За столом послышались довольные смешки и гул одобрения.
– И «сладкий плен» никто с настоящим не спутает?! – Она звонко рассмеялась. – Отчего же тогда вы спотыкаетесь, когда королева Энгебурга пишет о лилии, которая растет из ее души? О том свете, который до поры до времени сокрыт в ней? О свете, который однажды выйдет на свет Божий и будет подобным новому солнцу!
– Свет веры!
– Свет любви!
– Свет тайных знаний! – закричали сразу же несколько придворных, стремясь попасть под лучезарный взгляд королевы.
– Да. Наш король – подобен солнцу! И в этом я не могу не согласиться с госпожой Энгебургой, как бы виновна она ни была перед тобой, мой господин! Я не знаю, есть ли во мне такой свет, какой видит она в себе. Свет, который, явившись миру, может убить свое хрупкое вместилище. Я простая женщина, но я не вижу безумия в словах бывшей королевы. И считаю, раз уж она вынуждена проводить дни в молитвах и работе, отчего же нам, имеющим достаточно развлечений и радостей, не позволить ей хотя бы писать то, что она захочет?! – королева оглядела притихшее собрание.
– Полноте, доблестные рыцари Французского королевства! Полно, благородный король – возлюбленный мой супруг! Рыцарский кодекс гласит, что поверженного противника не топчут ногами! Я не знаю госпожу Энгебургу, но как женщина набожная не желаю каким-нибудь способом мстить ей, – сказав это, Агнесс стояла еще какое-то время сияющая в своем алом наряде, и все внимали красоте и исходящей от нее силе.
Наконец Филипп Август нарушил молчание. Он встал рядом с супругой и, поцеловав ее в уста, произнес:
– До сих пор ни одна женщина не уличала короля Франции в неисполнении рыцарского кодекса! Не будет этого и впредь! Моя дорогая Агнесс вовремя остановила нас, успев предостеречь от страшного несчастья: возможности потерять свою честь! Слава ей! Слава прекрасной Агнесс! Лучшей из женщин!!!
Сказав так, король велел посадить королеву на носилки и в знак восторга и уважения пронести под звуки труб и бой барабанов по улицам Парижа.
Глава 41
Праздник, закончившийся плачем
Сотни замковых стражников, держа факелы, шествовали по обеим сторонам торжественной процессии. Впереди скакали герольды, возвещающие о том, что сейчас здесь пронесут носилки прекрасной королевы Агнесс – цветка всех женщин! За носилками скакали на конях лучшие из лучших певцов королевства.
Шествие началось почти стихийно, так что союз виноделов не успел подготовиться к празднику, как это подобало. Поэтому виноделы, подчиняясь всеобщему веселью, бесплатно выкатили бочки с вином для желающих промочить горло, что вызвало ликование охочих до дармовой выпивки простолюдинов.
Тот же напиток, к радости горожан, заменил воду в фонтане на рыночной площади, мимо которой должен был проходить великолепный кортеж. Возле фонтана отплясывали одетые в короткие туники и потому изрядно пьяные (на дворе стоял декабрь месяц) девицы. В волосы их были вплетены ленты и потешные венцы. Жонглеры, музыканты, фокусники окружили кавалькаду королевы, показывая свое умение и радуясь монетам, щедро раздаваемым знатью. Разодетые в парчу и меха король с королевой махали своим подданным с увитых цветами и гроздями винограда носилок. При этом носилки короля двигались первыми в окружении танцующих девушек, а носилки королевы плыли следом. Их сопровождал эскорт лучших во всей Франции певцов любви.
Когда процессия достигла рыночной площади, перед блистательным кортежем вдруг возникло огромное пульсирующее сердце. Оно перегородило дорогу, трепыхаясь и, казалось, разбрасывая разноцветные искры. Филипп приказал остановиться, наблюдая необыкновенное зрелище, и сердце вдруг раскололось на две половинки, и оттуда выпрыгнуло несколько обнаженных красоток. Одна из них с золотым венком в руках взмыла в воздух и, долетев до королевских носилок, села на колени к королю, надев ему на голову венок и целуя его при этом в губы.
Праздник неожиданно закончился, когда королю, восседающему на носилках с кубком дорогого вина в руках и полуголой девицей на коленях, сообщили, что прибывший из Ватикана папский посланник просит незамедлительно принять его.
– Тащите сюда попа и налейте ему доброго вина! – Король спрыгнул со своих носилок. Поравнявшись с носилками Агнесс, он сгреб ее и, весело приплясывая, понес дальше на руках.
Папский легат был тотчас доставлен на площадь, где шумело веселье.
– Выпейте за здоровье королевы Агнесс! Моей обожаемой жены и вдохновительницы славных дел! – Король поцеловал в губы Агнесс и, поставив ее на ноги, направился навстречу святому отцу. – Выпейте, Ваше Высокопреосвященство, с дороги и… – Филипп наткнулся на холодное злобное выражение лица кардинала и невольно умолк. Мозг его постепенно начинал трезветь. Король поправил на себе золотую перевязь, стащил с головы съехавший на бок венок из золотых роз.
