Кардинал молчал. На какое-то время Филиппу Августу показалось, что в целом мире есть только два человека – он и папский легат, решивший своим мрачным видом остановить веселье.
– Ваше Величество, – кардинал печатал каждое слово, словно вдавливая его в сознание полупьяного монарха и его вдруг прекратившей веселиться свиты. – Папа Иннокентий III обязал меня передать вам, что шестого декабря сего 1199 года в городе Дижоне был созван Вселенский собор, на котором Франции объявлен интердикт! Волей наместника Бога на земле, на территории французского королевства с начала действия интердикта запрещается венчать, хоронить, исповедовать и причащать, а равно и производить любые церковные обряды. Франция отныне лишается благости и, отринутая от Святой Церкви, изгоняется из стада как паршивая овца! Во всех церквях, начиная со времени проведения Вселенского собора, ежедневно проходит троекратная церемония отлучения французского королевства от Церкви «колоколом, книгой и свечой». На все земли, принадлежащие Франции, равно как и на оскверненные присутствием на них отлученных, налагается интердикт! – произнеся это, кардинал развернулся и, не остановленный никем, прошел через площадь внезапно умершего праздника.
Кто-то из дам упал в обморок. Кто-то стал молить о пощаде. Люди падали на землю, катаясь по ней и разрывая на себе одежды. Постепенно отдельные крики и вопли переросли в единый плач.
Поняв, что народное горе вот-вот перейдет в сметающий все на своем пути порыв мести, окончательно протрезвевший король подлетел к одному из придворных, стащив его с коня. Подняв на руки лишившуюся сил королеву, Филипп посадил ее в седло перед собой и ускакал с ней в сторону дворца.
Следом за ним полетело несколько слуг и друзей, опомнившихся после первого потрясения. Ворвавшись в праздничную толпу, они мяли и калечили оказавшихся на их пути людей, не оборачиваясь, не считая убитых и раненых…
Глава 42
Осадное положение
Когда рыцарь Бертран ля Руж со своими слугами и двумя оруженосцами, нанятыми для него господином Мишле, подъезжал к монастырю Сизуин, первое, что глубоко поразило мессена ля Ружа, это наглухо закрытые ворота Божьего дома. Ведь прихожане из окрестных деревень как раз должны были идти в храм на мессу. Конники переглянулись, и Бертран приказал ехать вперед.
Возле самих ворот копошилась небольшая толпа простолюдинов. Два здоровенных ухаря с нечесаными бородами даже не пытались унять плачущих и орущих на всю окрестность простоволосых женщин в разорванных одеждах. Они, казалось, ожидали, что же произойдет дальше, их взгляды и жесты говорили о неуверенности и страхе. Стоя у всех за спинами, мужики были готовы ворваться в монастырь, если ворота уступят яростному натиску, или же бежать во все лопатки, если мать настоятельница велит страже разобраться со смутьянами или спустить собак.
– Должно быть, это оглашенные, – предположил один из сопровождающих Бертрана конников тихо, так, чтобы не разозлить ползающих по земле и рвущих на себе одежды и волосы людей.
Однако те все равно услышали.
– Знамо дело, оглашенные! А кто ныне не оглашенный-то, соколики?! – запричитала баба помоложе. – Вся Франция ныне вне закона. Господь отвернулся от нее, а вместе с ней и от нас сирых да убогих! А что мы-то сделали? Все – из-за блуда короля, из-за того, что подлинная королева в этом монастыре томится, а шлюха на троне сидит… О, горюшко горькое!
Испуганные таким известием рыцари переглядывались, Бертран велел оруженосцу трубить в рог.
Рев старого рога прервал на время плач и стенания. На стене как черт из бутылки появилась похожая на бочонок монахиня: черная бесформенная ряса, капюшон опущен так низко, что глаз не видно, кисти рук скрыты под длинными рукавами – не человек, а огромнейшая недобрая птица.
– Кто здесь шляется? Неужто не знаете, что ныне высочайшим повелением монахам запрещено производить любые церковные службы? Проваливайте, добрые люди. Проваливайте. Господь отвернулся от Франции.
– Дозволь хоть запах церковный понюхать. В последний раз. Пусти, матушка! – завыла баба. – Мочи больше нет! Ведь рожу скоро, а дитя – башкой об стенку. Или за ноги – да в колодец. Потому как раз оно Богу не нужно, то мне тоже без надобности! Обещай, что крестишь, или я и сама руки на себя наложу, двойной грех на душу возьму.
Теперь все одно в аду за грехи чужие гореть. Так хоть не так обидно будет.
– Проваливай с миром, молодка. Не то родишь в пути, а ночи нынче холодные. Сама сгинешь, дитя погубишь, – наставительно пробасила монахиня. – Сказала не окрещу, значит не окрещу. И никто нынче не окрестит. Жди, когда король опомнится да прощения у папы испросит. Тогда и приходи с дитем. Если, конечно, до этого времени он доживет.
– По приказу Его Королевского Величества! – Бертран указал на знамя короля.
– Король нам ныне не указ. – Монахиня уперла руки в бока, разглядывая непрошеных гостей.
– Письмо от господина Фернанда Мишле матери-настоятельнице! – Жак, оруженосец Бертрана, помахал флажком с личным гербом Хранителя королевской печати.
– Где король не указ, там любезным Мишле подтирают задницы. – Монахиня невольно улыбнулась Бертрану. – Непонятно, что ли? Не велено!
– Впустите хоть отдохнуть с дороги. Мы заплатим, – не выдержал говорливый и веселый второй оруженосец Бертрана Тибо.
– В деревне отдыхайте, заодно и этих крикунов от ворот заберите.
– Мне нужно увидеть королеву Энгебургу! – Бертран терял терпение, чувствующий его состояние конь нервно кусал удила, переступая ногами.
– Дама Энгебурга не принимает. – Толстуха хотела было уйти, но в это мгновение Жак вскинул верный лук, направляя стрелу в сторону монахини.
– Девочки! Касаточки! – только и успела охнуть монахиня, и тут же рядом с ней возникли сразу девять одетых в черное дев с арбалетами в руках. – Уходите, сынки, по-добру по-здорову, – вежливо попросила их на сей раз толстая монахиня. – Потому как, если не уйдете, мои девочки нашпигуют вас стрелами, места живого не останется. И вы уходите, мессен ля Руж. Не станет с вами госпожа разговаривать, хоть вы тут бастилии соорудите и на приступ идите. Потому как коли от нее одной теперь зависит, быть Франции проклятой или прощенной, то неужто отдадим ее вам, чтобы самим потом в геенне огненной гореть? Да мы наперво все до последней головы сложим, а королеву все одно не отдадим.
Призадумавшись над словами толстухи, Бертран был вынужден дать приказ к отступлению. Сам римский папа проклял Францию из-за того, что король отверг королеву и сослал ее в монастырь. Ясно, что теперь уж понтифик не отступится и добьется перед всем миром того, что Филипп Август поклонится церкви и возьмет назад жену. А посему – кто же позволит теперь Энгебургу из монастыря выручать? Несолоно хлебавши, понурив головы, конники решили держать путь в сторону ближайшей деревеньки, чтобы отдохнуть там малость да поесть чем бог послал.
