Призадумавшись над словами толстухи, Бертран был вынужден дать приказ к отступлению. Сам римский папа проклял Францию из-за того, что король отверг королеву и сослал ее в монастырь. Ясно, что теперь уж понтифик не отступится и добьется перед всем миром того, что Филипп Август поклонится церкви и возьмет назад жену. А посему – кто же позволит теперь Энгебургу из монастыря выручать? Несолоно хлебавши, понурив головы, конники решили держать путь в сторону ближайшей деревеньки, чтобы отдохнуть там малость да поесть чем бог послал.
Из окна библиотеки за ними наблюдала сама Энгебурга. Часто и тревожно билось сердце несчастной королевы, которая с объявления интердикта жила точно на осадном положении. С одной стороны, за глаза ее обвиняли в проклятии, свалившемся на головы французов, с другой стороны, за нее заступался сам папа Иннокентий III, а значит, дело ее было правое и грехов на ней не наблюдалось.
Сообразив, что, встав на сторону господина Хранителя королевской печати, она может погубить не только всю Францию, но и собственную душу, мать настоятельница отказалась принимать его послов и распечатывать письма. Такое поведение было более чем опасным, и несчастная женщина ожидала в любой момент удара кинжалом из-за угла или чашки с отравленным чаем, но по-другому поступить она просто не могла.
Коварный Мишле требовал освобождения Энгебурги из монастыря, возможно полагая, что после ее бегства с любовником папа будет вынужден признать, что Филипп II не обязан искать ее по всем городам своей страны и согласится на развод. В то время как мать-настоятельница, вдвое дольше господина Хранителя печати живущая на земле, прекрасно понимала, что исчезновение королевы Франции не успокоит, а окончательно рассердит понтифика. Тот не поверит в добровольное исчезновение Энгебурги из места ее затворничества и назначит расследование, которое может растянуться на годы.
Глава 43
О том, как вновь встретились два старых друга
Удрученный отказом и погруженный в раздумья относительно того, стоит ли прибегнуть к штурму, чтобы вызволить из монастыря Энгебургу, или лучше дать ей возможность помириться с мужем, Бертран ля Руж велел своим людям двигаться к ближайшей деревне.
Для штурма его ребят явно было недостаточно. Но ведь всегда оставалась возможность договориться с кем-нибудь из лесных братьев или князей больших дорог, которые не отказались бы сломать ворота монастыря за право забрать оттуда церковные драгоценности и попользоваться местными монашками. Правда, в деле спасения королевы следовало думать еще и о том, как бы дорвавшиеся до легкой добычи душегубы не добрались до самой Энгебурги и ее девушек.
Рыцарь посмотрел еще раз на уже почти что скрывшийся за поворотом дороги монастырь, признав, что малым отрядом тут ничего не сделаешь. Монашки, стреляющие из укрытия и выливающие на головы осаждающих кипяток и горящую смолу, скорее всего, сумеют продержаться долгое время, либо дождавшись подкрепления, либо посеяв в рядах воинов панику. Бертран хотел уже вернуться к монастырю, в надежде найти какой-нибудь другой способ проникновения внутрь, когда встревоженный Жак сообщил ему о приближении какого-то другого отряда, знамен которого пока еще не было видно.
Велев лучникам занять удобные позиции за деревьями и камнями, Бертран ля Руж велел поднять знамя Франции и свое личное треугольное рыцарское знамя. После чего все принялись напряженно ожидать появления незнакомцев, внимательно всматриваясь в даль.
Конников оказалось сотни две, и это могло быть неплохо, если бы те согласились помочь осадить монастырь. Но с другой стороны – случись отрядам вступить в сражение, крошечной свите ля Ружа пришлось бы тяжко.
Вдруг второй офицер толкнул Бертрана в бок, показывая на развевающийся на ветру стяг, на котором явственно выделялась знакомая пантера. Пришлые их тоже заметили, замахав флагами, и вскоре к Бертрану навстречу уже выехало четверо всадников. Бертран кивнул Жаку и еще двоим рыцарям, которых хорошо знал, и велел следовать за ним.
По заведенному бог весть когда правилу парламентеры остановили коней на расстоянии полета стрелы. Бертран и его люди явственно разглядели, что за спинами приехавших на переговоры – колчаны и луки, в то время как конники Бертрана были вооружены мечами и кинжалами, которые хороши в ближнем бою, но бесполезны на расстоянии.
Поняв, что его провели, ля Руж прикусил губу, не подавая вида, что понял замысел противника. Меж тем рыцарь, на щите которого красовалась пантера, сорвал с головы шлем и, помахав им, поднялся в седле.
– Привет, Бертран ля Руж! – закричал он, конь его вдруг поднялся на дыбы и начал отплясывать, стоя на задних ногах.
– Здравствуй, Анри! Какими судьбами ты здесь? – прокричал в ответ удивленный Бертран.
– Дело, по которому я прибыл в Сизуин, связано с известной тебе дамой, – донеслось до рыцарей. – Не хочешь же ты, чтобы мы вопили о таких вещах на весь лес, точно глупые бабы?!
Бертран медленно повел коня в сторону людей Анри. Тихие словно тени за ним последовали три его рыцаря.
– Черт бы тебя побрал, Анри! Убей, не понимаю, зачем тебе приспичило вылезать из твоей Гаскони. Ты женился. Ну и сидел бы спокойно со своей женой! Что случилось-то? – Бертран отметил, что внешне Анри практически не изменился. Все тот же наивный юноша, кузен которого вершит великие дела, а он, барон де Мариньяк, как обычно, ни сном ни духом.
– Если хочешь, чтобы я тебе все рассказал, вели своим людям малость отъехать от нас, – вдруг посуровев, сообщил барон, вновь надевая шлем. Его черные спутанные волосы при этом пришлось завязать в хвост.
– Хорошо. – Бертран пожал плечами, приказывая Жаку и рыцарям отойти на сто шагов и не вмешиваться что бы ни произошло.
То же самое велел своим людям и де Мариньяк. Когда бывшие приятели остались одни, Анри огляделся по сторонам и, поняв, что им теперь никто не помешает, с лязгом обнажил меч.
– Молись, Бертран, – почти прошептал он. – Ибо я убью тебя.
– Убьешь? Но за что? – Бертран даже не подумал как-либо защитить себя, отдавая противнику преимущество.
– А то ты не знаешь?! – внезапно закричал Анри. – Ты подлый шпион и предатель! Ты получил приказ увезти из монастыря королеву Франции, ты…
– Но я служил под началом твоего кузена! – не отрывая взгляда от сверкающего в руках гасконца клинка, Бертран делал над собой усилие, не прикасаясь к оружию.
– Ты приехал в Сизуин, чтобы надругаться над Энгебургой! А я был пешкой в твоем отряде, марая свою честь, и никто не мог раскрыть мне глаза на твои подлые дела! Я унижен дружбой с тобой! Мое имя втоптано в грязь уже оттого, что я дышал с тобой одним воздухом!
