Но сегодня я не торопилась прилечь рядом. Забыть, что я была ему неверна, мне не удавалось. Я присела на стул, сведя вместе ноги и сцепив пальцы рук, и выпалила Вите, глядя прямо в его щенячьи глаза:
– Витя, прости. Я должна тебе сказать, что переспала с Артуром. После чего и удрала к Люсьене.
Он молчал. Маска игривости не сразу сползла с его лица. С минуту он продолжал улыбаться – «человек, который смеется». Наконец медленно приподнялся с подушки, глаза его сузились, на скулах заиграли желваки. Было видно, что он старается сохранить самообладание.
– С Артуром? – деревянным голосом переспросил Виктор. – По собственной воле?
– Не пытай меня, Витя.
– Вот как... Полагаю, кайф получила изрядный! И что же дальше? Уходишь к нему? Предложишь поменяться спальными местами? Наш-то с тобой диван шире, чем бабушкина кровать.
Витя говорил много и бестолково, то пытаясь сразить меня злым остроумием, то изменив тон, умоляя:
– Долька, прости меня, больше не буду. Клянусь, даже не вспомню. Ведь это случайность? Да? Все случилось ненароком? Он поддался инстинктам, а ты не устояла? Он всегда был сильный и напористый, не то что я, валенок.
Хотя картина, описанная Витей, была похожа на реальную – не зря писателей считают чуть ли не пророками, – я не стала подтверждать его догадки ради оправдания.
– Витя, можно мне в коридор уйти, на раскладушку?
– Я бы на твоем месте вообще оставил этот дом, если, конечно, ты не сговорилась с братцем...
Не глядя на Витю, я сказала, что мне сейчас идти некуда, поведала о том, что случилось в квартире родителей.
Он помолчал. Затем опустил ноги с дивана:
– Ладно, оставайся здесь. Я переберусь в коридор.
Мне было бесконечно жаль Витю, такого верного, покорного, несчастного. В этот момент мне даже казалось, что я его люблю.
Он уловил мою нерешительность. И вдруг запел чуть ли не серенаду:
– Приди-приди-и-и ко мне, любимая-я-а! Дай сно-ова мне еще разо-ок, еще гло-оток!
Витя пытался сдержать слезы, пряча свою боль за нелепой маской то ли рыцаря, то ли восточного хана, но не выдержал и разрыдался, уткнувшись лицом в ладони. Затем бессильно опустил руки, снова умоляюще посмотрел на меня и торопливо заговорил:
– Долечка, можешь считать меня тряпкой, половиком, но прошу, родная, только позволь мне еще раз...
Я присела на край дивана, взяла Витину руку, поднесла ее к своим губам, коснулась его влажной от слез кожи пальцев губами.
– Прости, Витя. Я не могу.
Гримаса отчаяния вновь перекосила его лицо. Если сейчас он вновь заплачет, то этого я не выдержу, сдамся. Но Витя резким движением провел ладонью по лицу, встал, схватил в охапку лежащий на стуле плед и выбежал с ним в коридор. За стеной комнаты загромыхала раскладушка, потом стало тихо. Я разделась и легла под одеяло, еще сохранившее тепло Витиного тела.
Выключив свет, я смотрела в затененный потолок. После того как я смогла выдавить из себя признание в измене, мне не стало легче. Напротив, Витина боль наполняла теперь и мое сердце.
На следующее утро, когда Витя еще спал, внезапно вернулся домой Артур. Сказал, что у него выходной и он решил насладиться домашним покоем. Увидев спящего в коридоре на раскладушке брата, Артур сразу все понял. Он вошел в кухню, где я завтракала в одиночестве.
– Акценты, вижу, расставлены, милая Долли! – усмехнулся он. – Вечером жду с вещичками в своей берлоге.
– Артур, ты должен понять... Я не смогла дать тебе отпор потому, что...
– Не смогла или не захотела?
– Мне казалось, что я мало что для тебя значу, Артур.
– Не заморачивайся, Долли. Тебе понравилось трахаться со мной?
– Нет! Нет! Нет!
Я выскочила из-за стола, оставив недопитый кофе.
В машине, по дороге в университет, я планировала, как мне быть дальше. Выехать из этой квартиры я пока не могу. Придется ждать, когда высохнет моя комната в родительском доме, когда там сделают ремонт. Надо держать себя нейтрально по отношению к обоим братьям, чтобы напрасно не обнадеживать ни того ни другого. И возможно, мне удастся за это время разобраться в своих собственных чувствах.
Вернувшись вечером с работы, я обнаружила в кухне страшный беспорядок. На столе – неряшливые следы пиршества: опрокинутая бутылка из-под водки, огрызки хлеба, рыжий ручеек от сельди, источающий острый запах, и рядом накромсанная колбаса. Дополняли картину надорванные упаковки от продуктов и разбросанные там и сям вилки и ножи. И сердце замерло от ужаса, когда я, посмотрев на пол, увидела валяющийся там нож-пилу: он показался мне окровавленным! Я подняла нож с пола, с опаской мазнула пальцем по темно-бурой капле и с облегчением выдохнула... Нож был запачкан томатным соусом.
И все-таки тревожные предчувствия не оставляли меня. С колотящимся сердцем я заглянула в тупик коридора: Витя спал на раскладушке. И громкий храп его, и запах перегара свидетельствовали о том, что он живой. Я подошла ближе: вроде цел и невредим. Затем приоткрыла дверь в комнату Артура, осторожно заглянула в щелку. Хозяин сидел в майке на стуле, держа на коленях рубашку с наполовину оторванным рукавом. Иголка с длиннющей ниткой, зажатая в его пальцах, ходила огромными кругами над краем проймы. На скуле Артура, обращенной в мою сторону, краснела ссадина.
– Т-тебе чего? – Он услышал скрип двери и заметил меня.
Я вошла в комнату, отобрала у него рубаху. Присев на край кровати, распорола стянутые кривыми стежками края и стала зашивать заново.
Все это время мы молчали.
Возвращая Артуру рубашку, я все же спросила:
– Подрались с братом? – и ткнула пальцем в сторону его ссадины.
– О березу на к-кладбище поцарапался.
– Поцарапался, упал, все понятно. Скажи, как Витя? Сильно переживает?
– Надо уметь правде в глаза смотреть! Проиграл, уступи б-бабу. А он, размазня, п-просит меня уехать.
– Баба – это я? Не слишком-то ты уважительно отзываешься о женщине да еще говоришь так ей в глаза.
– Ну, знаешь, Долли, не придирайся к словам. Лучше скажи, надумала ко мне перебираться? А то не дело это, Витьку в коридоре обитать.
– Мне казалось, что у нас с тобой все произошло случайно. Ведь ты не любишь меня, Артур... У меня тоже голова кругом, сама не знаю...
– Тебе доказательства любви нужны? Тогда раздевайся и марш к-ко мне в п-постель! – Артур растянул рот до ушей.
Я быстро ретировалась и закрылась в своей комнате на защелку. Ужасное положение! Я так виновата перед Витюшей! Я вспоминала его нежные руки, ласковые слова, наши бесконечные разговоры. Казалось, нет для меня человека ближе. Но меня тянуло к грубияну Артуру, хоть ныне он и отдаленно не напоминал благородного, чистого парня, жившего в моих полудетских грезах. Он не выдержал испытаний войны: герой превратился в циничного варвара! И я не хочу быть игрушкой в его руках, мне ведь не шестнадцать лет.
