Как-то вечером, засидевшись в гостях у подруги, допивая третью или четвертую чашку чаю, Настя, сама не ожидая, спросила:
— Наташа, а как ты думаешь… я смогла бы убить человека?
— Ты? — Наташка картинно подавилась жидкостью и закашлялась. — Ты? Убить человека? Да ты даже мух предпочитаешь в форточку выгонять, чем мухобойкой лишний раз шлепнуть… С чего это ты, Настя?
Настя не ответила, а Наташа, как обычно, быстро перескочила на другую тему, через минуту же и забыв о том странном вопросе, который задала ей подруга. Настя вздохнула и улыбнулась привычной вымученной улыбкой. И правда — о чем это она? Если человек работает тренером в спортивной школе и почти каждый день стреляет из спортивного пистолета по мишеням, это совсем не значит, что мишень может быть живая. Некоторые люди этого просто не понимают!
В тишине раздалась телефонная трель. Настя протянула руку и сняла трубку.
— Ну ты как? — услышала она озабоченный голос Наташи.
— Как огурец, — соврала Настя, внезапно снова ощутив головокружение.
— Ну и отлично. Температуру мерила? Прийти к тебе? Принести чего-нибудь?
Настя улыбнулась. Вот так всегда — Наташка тараторит, часто сама отвечая на собственные вопросы. Ей даже и собеседник не нужен. И все-таки Насте хотелось побыть одной.
— Не надо, Наташа… Спасибо, ничего мне не нужно. Я сейчас чаю выпью и посплю. У меня ведь сегодня тренировка должна была быть.
— Какая, к черту, тренировка? — возмутилась Наташа. — Ты еле на ногах стоишь! И без тебя постреляют!
— Постреляют, — согласилась Настя, — только у нас через неделю выездные соревнования, ты же знаешь… Поэтому мне лучше не пропускать тренировки. Сегодня я, конечно, никуда не пойду. Полечусь, а завтра, даст Бог…
— Будет день — будет пища! — Наташа изрекла народную мудрость таким тоном, будто была ее автором. — Ладно, лечись, не буду тебе навязываться. Если что — звони.
Некоторое время Настя лежала неподвижно, пытаясь поддаться сковывающей веки дреме. Но и на этот раз ее ждал кошмар. Едва прикрыв глаза, она снова видела лицо — знакомое мясистое лицо Власова, слышала его голос… Резкий звонок разрезал тишину. Настя вскочила на кровати, сжавшись от ужаса. Она ни минуты не сомневалась в том, кто стоит за дверью. Ведь не зря этот настойчивый бред. Хотя — срок еще не подошел, так чего же ему может быть нужно?
Она попыталась взять себя в руки, но мелкая дрожь так и била все тело, и она уже не знала, что ей делать — затаиться, дождавшись, пока он уйдет? Она задержала дыхание, и в наступившей тишине отчетливо услышала, как гулко стучит сердце. Звонок повторился, потом еще и еще…
Внезапно новый порыв заставил ее резко подняться с кровати. Что же это с ней такое, черт возьми? Разве можно быть такой слабой? Ведь он непременно почувствует ее слабость, и тогда уже в его руках будет главное оружие — он все-таки сумеет ее напугать и сделать послушной куклой, которая боится сама себя, своего прошлого и будущего. Нет, так нельзя! Накинув на плечи махровый халат и вздрогнув от внезапного холода, она решительно направилась к двери. Звонок настойчиво повторился. Она приникла к глазку и не смогла ничего разглядеть — только темный силуэт где-то справа от двери. В подъезде снова вывернули все лампочки. Что ж… В конце концов, хуже не будет! Она широко распахнула дверь и, вздрогнув от неожиданности, застыла в полном изумлении. Перед ней, прижимая к груди огромный букет из белых роз, стоял Олег.
— Ты?.. — Она внезапно увидела себя со стороны и стыдливо опустила глаза. Растрепанные волосы, спутанные и влажные от пота, бледное лицо, старый, застиранный махровый халат с торчащими петельками, босые ноги.
— Настя? — В его голосе не было насмешки — была только тревога. — Что с тобой?
— Ничего, — замялась она, — все в порядке. Просто я немного нездорова.
— Немного?.. Это ты называешь немного? Мне можно войти?
— Да, конечно. — Настя ответила нерешительно, раздумывая о том, что в квартире не убрано, постель не застелена и ее пресловутый внешний вид оставляет желать лучшего…
— Так все-таки можно или нельзя? Или ты на меня обиделась?
— За что?
Они так и продолжали разговаривать через порог.
— Я ведь пропал. Обещал позвонить и исчез… Это — тебе. — Он наконец протянул ей букет.
Настя почему-то вздрогнула, ощутив прикосновение его холодных пальцев. Семь удивительно красивых бутонов, на каждом из которых застыли серебряные капельки влаги — растаявшие снежинки. «Спасибо» застыло на губах — слишком традиционно, слишком обычно за такое вот чудо.
— Олег… Это просто сон. Мне никогда не дарили таких цветов. Правда.
Он вздохнул:
— Это означает, что мне можно войти или ты еще подумаешь?
Настя посторонилась, улыбнувшись.
— Конечно. У меня беспорядок, ты не обращай внимания.
— Очень даже буду обращать. Вплоть до ликвидации.
Как оказалось, он не пошутил. Уже через несколько минут после его появления в квартире Настя покорно лежала на кровати, застеленной свежим бельем, а Олег, уже успевший расставить все вещи по местам и повесить в шкаф одежду, пылесосил. Старенький родительский пылесос, находящийся на последнем издыхании, работал так громко, как будто в квартиру загнали снегоуборочную машину.
— Ну вот, — он вытер капли пота, выступившие на лбу, и выдернул шнур из розетки, — теперь тебе не за что передо мной извиняться. Чистота просто идеальная — или, может быть, я что-то забыл?
— Ты не вытер пыль с тумбочки. — Произнося эту фразу, Настя изо всех сил старалась придать лицу серьезное выражение.
— С тумбочки? — Он нахмурил брови, показывая, что и ему сейчас не до смеха. — С какой тумбочки?
— Вон с той, — Настя протянула руку вправо, — которая стоит возле окна.
— Прости. — Он уже помчался в кухню мочить тряпку.
— Олег, прекрати! Прекрати сейчас же, ты ведешь себя…
— Как я себя веду? Неужели опять слишком нагло? — Он показался в дверном проеме с мокрой тряпкой в руках. — Нагло, вызывающе, просто недопустимо?..
— Совершенно верно! — засмеялась Настя и тут же взмолилась: — Прошу тебя, прекрати убираться в моей квартире!
— Странные вы, женщины, — как бы удивляясь, произнес он, — не поймешь вас. Ладно, не хочешь — как хочешь. Я больше не буду убираться в твоей квартире. Только вот пыль с тумбочки вытру — и все, баста. Пойду на кухню, что-нибудь поесть приготовлю.
Настя протестующе взмахнула руками.
— Что, и этого тоже делать нельзя? — Он поднял брови, как бы удивляясь, и продолжил тоном капризного ребенка: — Ну вот, убираться нельзя, готовить нельзя, что же тогда можно?
