— Нет, если хочешь знать мое мнение, все не просто плохо. Все еще хуже. Гораздо хуже. Германцы и их домашний скот делят одно и то же жалкое жилище. Только германцы — а, да, и куры! — ходят там на двух ногах. А кроме них там полно четвероногих, причем порой только по количеству ног людей и можно отличить от тяглового скота.
Аристокл хмыкнул, подавил смешок, хмыкнул снова и, не выдержав, открыто рассмеялся.
— Хорошая шутка, господин.
— Шутка! По-твоему, я шучу? Клянусь богами, хотел бы я, чтобы это было шуткой. Принеси мне с кухни вина, ладно? Может, оно отобьет тот гадкий привкус, который до сих пор у меня во рту, — сказал Вар.
— Конечно, господин.
Аристокл поспешно удалился и вернулся в шатер с двумя чашами вина — для наместника и для себя.
Вар ничего не сказал по этому поводу: разве не естественно, что раб сам о себе заботится? Совершив небольшое возлияние на жирную германскую почву, наместник спросил:
— Так на чем я остановился?
— На том, что ты видел в усадьбе, господин.
Аристокл не стал лить вино на землю, решив приберечь все, что раздобыл, для себя.
— А, да, верно. Правильно. Так вот, там все живут вместе, вповалку, хотя меня уверяли, будто тамошний хозяин — один из самых богатых варваров в округе. Несчастный дикарь! Правда, они явно не голодают — ни он, ни его люди. А кроме того…
— Наверное, они твердят о своей любви к свободе, — предположил Аристокл, скорчив презрительную гримасу. — Должен сказать, варварам вообще свойственно переоценивать свободу.
— Вот как? — пробормотал Вар, подумав, что в дни величия Греции ни один эллин не ляпнул бы подобной глупости. — Значит, ты бы отказался от свободы, если бы я тебе ее предложил?
— Я уверен, что ты предложишь мне ее, господин, — в своем завещании, — ответил Аристокл. — Я надеюсь, что благодаря богам это время наступит не скоро. А до той поры я доволен своей судьбой. Хотя не могу не признать: раб, которому не повезло иметь такого доброго и щедрого господина, может думать иначе.
Конечно, рабы склонны к лести. У раба, скупящегося на лесть, господин может оказаться вовсе не таким уж добрым и щедрым. Впрочем, Вар слышал похожие слова и от других своих рабов, и если лестью каждого в отдельности можно было пренебречь, то все отзывы, вместе взятые, возможно, имели отношение к истине.
То же самое Вар слышал и от принадлежавших ему женщин. Причем не все эти женщины были настолько старыми или безобразными, чтобы у него пропало желание уложить их в постель. Рабство было тяжелее для женщин, чем для мужчин. Ничего удивительного. Если привлекательная женщина находится в твоей безраздельной власти, почему бы не воспользоваться этим и не получить удовольствие? Твоя собственность не может отказаться. А если в результате будет зачат раб, это чистая прибыль.
Но Вар не хотел, чтобы рабыни питали к нему ненависть, переспав с ним. Будучи человеком по натуре осторожным и умеренным, он вообще не хотел пробуждать в ком-либо ненависть. Ведь ненависть — очень сильное чувство, и испытывающие его люди порой наносят удар, не задумываясь о том, чего им это может стоить.
Вар знал, что некоторым это безразлично, а многие черпают особое удовольствие, укладывая в постель девушку, которая плюнула бы им в лицо, будь она свободна. Что ж, у каждого свои вкусы: кому-то нравится охотиться на львов, медведей и крокодилов. И если такие люди живут меньше тех, кто охотится не на столь опасную дичь, кого им винить, кроме самих себя? А сколько господ не умерли бы раньше срока, если бы держали руки подальше от рабынь, которые их терпеть не могли? Конечно, раба, уличенного в убийстве хозяина, ждала невероятно жестокая и мучительная смерть, но ведь убийство убийству рознь. Скажем, распознать отравление не так-то просто. Занемог человек, зачах — да и умер. Возможно, это просто его печальная участь… Но возможно, чья-то жестокая месть.
Квинтилий не хотел беспокоиться о подобных вещах. И не хотел, чтобы Аристоклу закралась в голову мысль, что господин может и не дать ему свободу. Поэтому Вар пробормотал:
— С тобой все будет в порядке — я уже об этом позаботился. Уверен, ты и на свободе не пропадешь.
Может, Аристокл и порицал любовь к свободе, но стоило Вару подтвердить, что греку суждено стать вольноотпущенником, тот расцветал, как германские цветы по весне. Вот и сейчас он рассыпался в благодарностях, причем по-гречески: раб непроизвольно переходил на родной язык, когда бывал искренне тронут.
— Спасибо, огромное спасибо!
— Пожалуйста, — ответил Вар, тоже на греческом.
Греческая грамматика Вара была безупречна, но акцент все равно выдавал в нем иностранца.
Римляне считали варварами всех, кроме себя и греков. Правда, в глазах Аристокла Вар был таким же дикарем, как и Арминий с Сегестом. Раб, конечно, никогда не сказал бы этого вслух — у него как-никак имелся инстинкт самосохранения. Но Вар общался со многими другими греками, в том числе свободными, которые не скрывали своих чувств. Однако Рим умел заставить уважать своих граждан, и это побуждало большинство эллинов вести себя по отношению к римлянам, по крайней мере, прилично.
— Вы, греки и германцы, смотрите на жизнь по-разному, — промолвил Вар. — Ты понимаешь значение слова «свобода». Германцы же ни о чем подобном не задумываются, они просто свободны, как волки в их лесах. А нам, хотим мы того или не хотим, приходится выступать в роли пастухов, не позволяющих волкам безнаказанно истреблять стада.
— Прекрасное сравнение, господин, — сказал Аристокл.
Может, это тоже была лесть, но Квинтилий Вар не заметил ее, потому что ему самому понравилось приведенное им сравнение. Даже если бы германцы не облачались в звериные шкуры (в которые облачались и римские знаменосцы и трубачи), германских дикарей легко было представить в виде волков. А в шкурах они еще больше походили на зверей.
Если не считать недавнего визита к дружественному вождю, Вар со времени вступления трех легионов в Германию почти не сталкивался с обыденной жизнью туземцев, да и вообще редко их видел. Это его ничуть не удивляло: ведь даже в провинциях, где римляне правили годами, местные жители прятались по домам и укрывали свой скот, когда мимо маршировали легионеры. Наверняка греческие крестьяне времен Перикла тоже старались спрятаться, когда вблизи их деревень проходили грозные фаланги гоплитов.
Вар рассмеялся. Наверное, и в те времена, когда пирамиды и Великий сфинкс только-только поднялись над песками, египетские крестьяне старались не попадаться на глаза воинам фараона и прятали от них свое добро. Кое-что в этом мире не меняется.
