Ее белокурые волосы были уложены на затылке в пучок, и внешне все выглядело по-прежнему, если не считать темных кругов под глазами, словно она не спала всю ночь. Интересно, было ли причиной этой бессонницы его дело или он сам?
Он заметил в ее глазах тот же мрачный блеск, который вспыхивал всякий раз при его появлении. Не чувствовала ли она при его появлении страстное желание, то же, что и он? А может, она прикидывала в уме, мог ли он кого-то убить или нет? Эта мысль причиняла ему невыносимую горечь, за которой следовали муки уязвленной гордости. Он хотел, чтобы она желала его, а не задавала ему вопросы. Лукас презрительно усмехнулся про себя. То-то повеселился бы Грейсон, если бы узнал, что после того, как он столько лет воздвигал стены между собой и женщинами, которые пытались завлечь его в свои силки, теперь он мысленно проклинал стены, которыми окружила себя Элис.
Он вынужден был признать себя побежденным, когда она с видимой охотой вышла из дела. Теперь же он хотел, чтобы его оправдали, хотел покончить со всем этим как можно скорее. Но как помочь своему защитнику, не сболтнув при этом лишнего? Слишком много он знал о том, что произошло в ту ночь, и чувствовал бессильную ярость из-за того, что не смог предотвратить беду. Однако он никому не станет рассказывать о той ночи – даже своему адвокату. Он просто не может этого сделать. Неужели ему и впрямь не терпится пойти ко дну?
Жизнь под одной крышей с матерью не пробуждала в нем подобных чувств. Рядом с Эммелин он чувствовал себя защищенным – и выбитым из колеи, подумал про себя Лукас с мрачной усмешкой. Однако, находясь рядом со своим адвокатом, он почему-то испытывал желание вобрать в себя эту невинность. Познать ее смысл. И в то же время он хотел, чтобы она тоже желала его – человека, знакомого с самыми темными сторонами жизни и теперь не знающего, как от них избавиться.
В первый раз с того памятного дня, когда он начал носить перстень с печаткой в форме соловья, им овладело желание узнать, что такое чистота. И он готов был сделать все, что в его власти, чтобы разрушить ту стену, которой окружила себя Элис. Он хотел предаться с ней любви, разбудить в ней ту страстность, которая, как он был в том уверен, скрывалась под ее вполне благопристойной внешностью. Сможет ли он порвать с прошлым ради нее?
– Впечатляюще, – произнес он вместо этого, не решаясь высказать вслух то, что было у него на уме, – слова, которые наверняка заставили бы ее спрятаться от него как можно дальше. Лукас понимал, что сначала ему придется завоевать ее. Найти какой-нибудь способ заслужить ее доверие. До сих пор он не привык сдерживать себя, когда хотел чего-либо добиться, но ради нее он попытается быть терпеливым – вернее, настолько терпеливым, насколько это вообще было для него возможно.
Элис в замешательстве приподняла голову.
– Я обо всех этих графиках и схемах. – Он жестом указал на стену. – Похоже на военный совет перед решающей битвой.
Замешательство исчезло с ее лица, сменившись уже знакомым ему выражением угрюмой решимости.
– Довольно удачное сравнение, – ответила она. – Нам предстоит настоящая битва. И наша первая линия обороны заключается в том, чтобы вы помогли мне заполнить пустое пространство на графике, чтобы со стороны сложилось впечатление, что вы не совершали этого преступления.
– Мне казалось, что мы пытаемся доказать мою невиновность.
– Если в деле нет еще каких-нибудь обстоятельств, о которых вы не удосужились мне рассказать, доказать вашу невиновность вряд ли удастся. Впрочем, это не так уж важно. Все, что от нас требуется, – это вызвать у присяжных обоснованные сомнения в вашей виновности, что, на мой взгляд, вполне осуществимо.
Он уселся в кресло перед ее письменным столом.
– И как мы сможем это сделать?
– Для начала вы должны объяснить мне некоторые вещи. Например, зачем свидетельнице называть ваше имя, если вы не причастны к убийству?
Та женщина наверняка видела кого-то в ту ночь в переулке, например человека, который только что покинул «Найтингейл-Гейт». Однако Лукас не произнес ни слова. Вместо этого он положил руки на подлокотники кресла и попытался изобразить на лице невозмутимое спокойствие.
– Потому что ей не понравились мои волосы. По-видимому, она решила, что они слишком длинные. – Он заставил себя усмехнуться, подавив приступ горечи, вызванный этим нелепым ответом. – Бедняжка даже не догадывалась о том, что все, что от нее требовалось, чтобы заставить меня их подстричь, – это насесть на меня как следует, запугать до полусмерти, а потом пригрозить бросить на произвол судьбы.
Элис вскипела от ярости:
– Сейчас не время для шуток, мистер Хоторн.
– У вас покраснели щеки, мисс Кендалл. С чего бы это? Вы и не представляете себе, какой становитесь привлекательной, когда сердитесь.
Он ожидал, что она пролепечет в ответ что-то бессвязное или начнет запинаться. Но вместо этого Элис с решительным видом поднялась с кресла:
– Откровенно говоря, мне ровным счетом все равно, даже если вы проведете весь остаток своих дней в тюрьме.
Тут Лукас тоже поднялся с места, положив руки на стол и слегка подавшись вперед. Он тут же заметил в ее глазах настороженность, однако природное упрямство не позволяло ей отступить. В любое другое время он наверняка бы улыбнулся, но сейчас ему хотелось выругаться при мысли о той ужасной переделке, в которую он попал.
– Но вы сами втянули меня в это дело, – продолжала Элис сквозь стиснутые зубы, – и я не намерена спокойно оставаться в стороне и смотреть, как вы губите себя из-за собственной самонадеянности и привычки играть с огнем. Рано или поздно вы все равно окажетесь в проигрыше, и я не хотела бы быть рядом, когда этот день наступит.
– Коль скоро вы считаете себя таким знатоком по части человеческих душ, мисс Кендалл, ответьте мне на один вопрос. Если я играю с опасностью, почему вы сами прилагаете столько усилий, чтобы ее избежать?
– Я ее не избегаю. В противном случае разве я находилась бы тут, рядом с вами?
Лукас усмехнулся и затем с намеренной и откровенной неспешностью смерил ее взглядом с головы до ног. Она густо покраснела, и он был уверен в том, что ее одолевало сейчас желание скрестить руки на груди.
– Что правда, то правда, – согласился он.
Элис потребовалось некоторое время, чтобы справиться с собой. Она чувствовала себя слишком возбужденной, к тому же загнанной в угол. Его запах был одновременно свежим и терпким – пленительное сочетание мыла и полевых трав.
– Перестаньте смотреть на меня так, – произнесла она раздраженно.
– Как «так»?
– С выражением, которое не имеет никакого отношения к делу.
