Не механическое действие употребления или неупотребления органов по Ламарку предопределяет развитие организмов, а биологическая работа организмов в целом в течение множества поколений, поддерживаемая, корректируемая или устраняемая естественным отбором по Дарвину.
Водораздел между ламаркизмом и дарвинизмом пролегает, стало быть, не в утверждении или отрицании эволюционного значения работы органов и организма в целом, а в понимании постоянного воздействия отбора на конечные результаты этой работы. Именно отбор позволяет закрепить результаты оптимально осуществляемой работы вне зависимости от того, наследуются или не наследуются некоторые из этих результатов в течение жизни большого числа поколений посредством работы генетического аппарата клеток.
Дарвин подчёркивает, что если те или иные признаки действительно бесполезны и несущественны для благополучия вида, то они не в состоянии будут накапливаться и развиваться под действием отбора. Напротив, как только особенности строения, развившиеся ранее на основе продолжительного отбора, перестают быть полезными для данного вида, они уже не поддерживаются отбором, вследствие чего становятся изменчивыми и постепенно деградируют (Там же, с. 213).
Дарвин здесь не упоминает, что причиной деградации бесполезных органов является их бездействие или выключенность из биологической работы организма, отбор же поддерживает или устраняет целостные организмы, занятые той или иной работой и включающие в неё все полезные для этой работы органы. Органы становятся полезными или бесполезными не вообще, а тоже лишь для конкретной биологической работы, осуществляемой организмом для выживания и оптимизации жизнедеятельности. Уровень мобилизации на биологическую работу делает органы полезными или бесполезными, поддерживаемыми или не поддерживаемыми в ходе естественного отбора организмов и их видов.
Основную часть седьмой главы своего труда Дарвин посвящает ответам на возражения против теории отбора зоолога Ст. Дж. Майварта. Майварт утверждал, что естественным отбором невозможно объяснить начальных стадий развития полезных особенностей строения организмов, поскольку пользу они начинают приносить только по достижении окончательного состояния.
Так, шея жирафа, уши у зайца могут доставлять преимущества их обладателям только тогда, когда они достигают определённой длины. До этого их рост совершенно бесполезен, поскольку не даёт нужных результатов при осуществлении функций, для которых этот рост предназначен. Жираф не может достать высоко расположенных листьев, а заяц услышать лесные шорохи, пока их органы не достигнут оптимальных размеров. До этого такие органы не могут способствовать выживанию и поддерживаться отбором.
Весьма симптоматичен этот возврат к ламарковским примерам. Чтобы выйти из этого затруднения, как прекрасно понимает Дарвин, недостаточно указания на то, что жирафы с более длинными, чем обычно, шеями, должны были при скрещивании «оставлять потомков, либо наследующих те же самые особенности строения, либо со склонностью изменяться в том же направлении, тогда как особи, организованные менее благоприятно в этом отношении, были более подвержены гибели» (Там же, с. 215–216). Ведь Майварт как раз и указывает на то, что пока жирафы не обрели длины шей, позволяющей доставать высоко растущих листьев, они не обладали бы никакими преимуществами, поддерживаемыми отбором, и все погибли бы в периоды засухи, включая и обладателей более длинных шей.
Поэтому Дарвин прибегает к чисто ламарковскому объяснению, утверждая, что естественный отбор действует здесь по аналогии с бессознательным искусственным отбором, охраняя для воспроизведения всех лучших и уничтожая всех худших особей, «в соединении, что очень важно, с наследственной передачей результатов усиленного употребления некоторых органов» (Там же, с. 216).
Кроме того, Дарвин отмечает, что даже не достигшее оптимальных размеров увеличение роста жирафов могло способствовать защите от хищников, а удлинённые шеи могли служить как бы сторожевыми башнями при приближении самого опасного из них – льва. Дарвин, однако, не отрицает, а как раз предполагает высокое значение усиленного употребления органов, выразившегося у жирафов в постоянном вытяжении шей для доставания корма.
На модели жирафа как Дарвин, так и Ламарк опробовали свои теории биологической эволюции, поскольку столь выдающегося гипертрофированного органа, зависящего в своём развитии от высоты уровня получения энергии не нашлось среди современных млекопитающих. Но Дарвин прекрасно понимал, что без саморазвития органов посредством концентрирования усилий в жизненном процессе его теория неполна. Теория же Ламарка без учёта естественного отбора и с привлечением креационистской концепции заложенной Творцом устремлённости к усовершенствованию, не только неполна, но и вследствие столь масштабной неполноты неверна. В то же время отрыв теории естественного отбора от понимания эволюционной роли биологической работы неизбежно приводит к отрицанию самой возможности саморазвития и самоорганизации, рассмотрению происхождения и эволюции видов как пассивного результата механического действия естественного отбора.
В этом отношении позиция Дарвина радикально отличается от позиции неодарвинистов, поскольку Дарвин постоянно отстаивал точку зрения, согласно которой направленность эволюции невозможна без участия естественного отбора, тогда как большинство ортодоксальных неодарвинистов убеждены в том, что направленность эволюции возможна только на основе естественного отбора. В этом случае случайная изменчивость генетических структур, а не саморазвитие и самопреобразование живых существ в ходе биологической работы якобы только и образует предпосылки для направленности отбора.
В ортодоксальном неодарвинизме в рамках синтетической теории эволюции обычно считается, что истинные причины индивидуальной изменчивости не были известны Дарвину, что они коренятся исключительно в функционировании генетических структур, предопределяющих наследственную изменчивость. При этом Дарвину ставится в заслугу, что он отстаивал полную неопределённость индивидуальных изменений, отсутствие в них какой-либо направленности, то есть, фактически, как бы предвосхитил понимание случайных мутаций как единственно возможного поставщика исходного материала для эволюции посредством естественного отбора.
Дарвин, конечно, не знал достижений современной генетики, но он и не абсолютизировал их. Его представления на соотношение наследственности, изменчивости и отбора были гораздо сложнее мутационной гипотезы. Временами, отстаивая эволюционную роль отбора в дискуссиях с оппонентами, он действительно выделял отбор как направляющую силу эволюции, обособляя его от борьбы за существование и изменчивости посредством работы организма. Создавалась видимость полного соответствия дарвиновской теории ортодоксальным трактовкам неодарвинизма.
Именно такая видимость создаётся при ответе Дарвина на возражения Майварта против теории отбора, касающиеся неопределённой изменчивости и её соотношения с мимикрией насекомых и других животных. Майварт недоумевал, каким образом мелкие неопределённые изменения, происходящие во всех направлениях, могут привести к направленным изменениям от разновидностей к видам. Он расценивал эти изменения как неопределённые колебания, которые нейтрализуют и взаимно погашают друг друга. В качестве наиболее типичного примера, иллюстрирующего невозможность перехода от таких колебаний к возникновению совершенно приспособленных форм путём естественного отбора Майварт приводил мимикрию насекомых и других животных, в частности, способность насекомых к целенаправленному развитию, которое образует их сходство с листом, тростником или каким-либо другим предметом. Майварт считал маловероятным, что воздействие отбора могло в достаточной мере образовывать столь заметные и точные сходства.
Возражая Майварту, Дарвин, напротив, рассматривает образование подобных сходств как наиболее типичный пример действия естественного отбора, его способностей формировать виды как бы независимо от употребления и тренировки органов. Прямо Дарвин об этой зависимости избегает говорить, поскольку он неуверен, что это действительно так. Но этот момент был подхвачен неодарвинистами, полагающими, что уж такая тонкая подстройка форм и окраски животных под предметы окружающей среды никак не могла быть выработана в жизненном процессе и является результатом действия отбора, уничтожавшего все неприспособленные формы.
Но вернёмся к Дарвину и рассмотрим ход его рассуждений. Он отмечает, что насекомые, обладающие тем или иным типом мимикрии, уже в первоначальном состоянии имели некоторое грубое и случайное сходство с каким-нибудь мелким предметом. Ведь разница в форме и окраске различных видов насекомых так же велика, как и в форме и окраске окружающих их предметов.
