— Есенин, которого недавно печатал журнал «Друг народа», совершит самоубийство? — изумился я.
— А чему вы удивляетесь? А еще через пять лет за ним последует известный вам Маяковский. Только он, в отличие от предшественника, застрелится.
Искуситель замолчал. Он выставил перед собой правую руку, на которой красовался золотой перстень, увенчанный огромным брильянтом. Попав в лунный свет, пробивавшийся сквозь тяжелые шторы, камень, точно живой, заиграл тысячами бликов.
— Сударь, я поведал вам об этих сочинителях не случайно, — менторским тоном продолжил сатана. — Вы, как я вижу, уже мните себя гениальным поэтом. Но при этом забываете, что большинство из них очень плохо кончили.
— А разве «Метресса» — плохие стихи? — робко осведомился я. — До гениальности мне, конечно, далеко, но все же разве они так неудачны?
— Ой-ой-ой! Эка вы куда хватили! О гениальности заговорили! На этот счет могу заявить вам с полной ответственностью: все писатели и поэты, сошедшие с ума, продолжают считать себя великими! И это не удивительно: людям свойственно путать гениальность с безумием. — Он тяжело вздохнул и изрек: — Насколько я знаю, сегодня в новом номере «Нивы» выйдет ваше новое творение.
— Неужели «Незнакомка»? — Я чуть не задохнулся от счастья. — Ее… ее все-таки напечатают?
— Уже напечатали. Еще второго дня. А вчера журнал привезли из типографии, и сегодня утром он поступит в продажу. На той же странице будет объявление: вас попросят зайти в редакцию, якобы для получения гонорара. Так вот, не вздумайте ловиться на этот крючок. Полиция знает, что автор «Метрессы» и «Незнакомки» — одно и то же лицо.
Но я будто не слышал его. Меня переполняла радость. И я воскликнул:
— Пройдет немного времени, и моя слава затмит и Блока, и Бальмонта!
Он скривился и спросил:
— А вы им завидуете? Блок, воспевший революцию, разочаруется в новой власти и всего через шесть лет умрет. А Бальмонт хоть и проживет шестьдесят три года, но сойдет с ума. Так что граница между безумием и гениальностью весьма размыта… Пожалуй, хватит о пустяках. Поговорим о деле. Как я понимаю, вы уже наметили новую жертву?
— Да! Но на этот раз я хотел бы с ней сначала поразвлечься. Что она только не вытворяла! Мессалина по сравнению с ней — католическая монашка. Эти прелюбодейки все заслуживают страданий. Все! Но сладострастие перед смертью — высшее блаженство. Ох, и повеселюсь я с ней! Пусть порадуется перед смертью. А она будет ужасной!
— Ну-ну, посмотрим, — поднявшись со стула, вымолвил он и с полным безразличием пропустил мои слова. А потом, будто вспомнив что-то, добавил: — Третьего дня, на Сенной площади, вы чуть было не купили мерзкого блохастого котенка. Помните?
— Верно. Его держала на руках гимназистка с косичками…
— И хорошо, что не купили. Если у вас появится кот, то мне придется извести его. Звери видят меня. Особенно кошки. Они мне неприятны. Я едва выдержал нахождение в квартире на Васильевском острове во время последнего сеанса. — Он наморщил лоб, словно припоминая детали. — Так вот, с Сенной площади вы прошагали за этой юной цыпочкой целых три квартала. Девчонка вас заметила. Она испугалась и забежала в подъезд. Обратно она уже вышла с дворником. А теперь скажите мне: зачем вы за ней увязались?
— Она была так невинна! — пробормотал я. — И прекрасна, как маленькое облачко на чистом небе! Я хотел посвятить ей новые стихи!
— Нет, вы и в самом деле становитесь похожим на безумца! Так дело не пойдет! Либо вы слушаетесь меня и выполняете мои указания, либо посыпьте голову пеплом и идите сдаваться в полицию. Сыскари будут вам «рады». — Он посмотрел на меня, горько вздохнул и провещал: — Должен вам открыть одну весьма неприятную вещь: у вас очень серьезный противник. И я ничего не могу с ним поделать. Он заручился Его помощью. Все теперь зависит только от вас. Еще раз напоминаю: не вздумайте явиться в редакцию журнала. Там будет полно шпиков. К тому же мальчишка продаст вас всего за три рубля. По его следу пойдут фараоны. Всё. Спешу откланяться. Я тороплюсь. Меня ждут на берегах Тибра!
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
Он удалился, вернее, вошел в стену и исчез, как растворяется в сумраке тень. А я так и не сомкнул глаз. Все лежал и смотрел в потолок, все ждал, когда наступит утро, откроется газетный киоск, и я увижу новые стихи — мою «Незнакомку»!
23
Кровавый понедельник
Агент Игнатьев не спал уже вторые сутки. Да и как тут заснешь, когда круг подозреваемых в убийстве Чертоногова не уменьшался, как это обычно бывает при расследовании, а, наоборот, увеличивался.
Выяснилось, что у покойного врагов и завистников было хоть пруд пруди. И все это из-за его донжуанства. Камергер умудрился переспать чуть ли не со всеми женами своих подчиненных. Оказывается, он давненько ввел традицию, согласно которой каждый новый служащий обязан был накрывать стол и приглашать начальника к себе домой. А дальше все уже зависело от того, насколько будущая пассия нравилась действительному статскому советнику. Если дама соглашалась на весьма откровенные намеки, то Эразм Львович чаще всего отправлял мужа в неотложную командировку либо загружал его работой так, что бедолага задерживался на службе до поздней ночи. Собственно говоря, библейская заповедь «не желай жены ближнего твоего, ни раба его, ни рабыни его, ни вола его, ни осла его, ничего, что у ближнего твоего» в Бозе почившему статскому генералу была чужда.
В довершение ко всему, одними этими открытиями дело по поиску маниака не ограничивалось. Наследство — салон «Мадам Дюклэ» — убиенной госпожи Вяземской все еще было под вопросом. А желающих его заполучить — хоть отбавляй. И все они — за исключением разве что племянницы Пелагеи да закройщика Шнеерзона — посещали спиритические сеансы и, стало быть, хорошо знали Чертоногова. По мнению сыскного агента, в смерти Вяземской могли быть заинтересованы лица, непосредственно упомянутые в завещании, а именно: графиня Анна Павловна Брунн (она же любовница медиума) и косвенно ее муж, Герман Аристархович; следующей шла семья, носившая баронский титул, — Екатерина Калистратовна и Протасий Христофорович Четихины. Да и Шмулевич с Морисом Гюстеном кружили вокруг этой пока еще неприкаянной собственности, как осы над патокой. Справедливости ради стоит отметить, что французу, как главному кредитору салона «Мадам Дюклэ», смерть Вяземской совсем была не нужна. Доказательством этого являлась сегодняшняя ситуация: вопрос о возврате долга галантерейному магазину «Парижский свет» завис на неопределенное время.
Вот и сидел губернский секретарь Петр Михайлович Игнатьев все в той же комнате редакции «Нивы» по адресу улица Гоголя, дом № 22. Сыскной агент пил чай и без всякого интереса листал новый номер журнала. Напротив него, после воскресного чрезмерного возливания страдал журналист Феофил Синюхин.
Полицейский зевал, тер виски и втайне надеялся, что маниак, прочитав известное объявление, под каким-нибудь соусом все-таки заглянет к редактору. Да ведь не зря же он расставил на всех этажах и у входа филеров. О появлении подозрительного лица его сразу же должны были информировать. Но час проходил за часом, и ничего не менялось. Только солнце за окном уже перебралось на другую сторону неба, да пошел снег.
Ближе к вечеру в дверях возник репортер из «Петроградского листка». И он появился не с пустыми руками, а с бутылкой отменного кизлярского коньяка Тамазова, коробкой шоколадных конфет фабрики Абрикосова и свежим, пахнущим летом лимоном. Синюхин сразу повеселел, воспрянул духом и побежал мыть чайные стаканы. Посветлело лицо и у Игнатьева.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
Закурив папиросу, он спросил Померанцева:
— Как думаете, Аристарх Виссарионович, злоумышленник сам пожалует или нет?
— Сам, я думаю, побоится. Вероятнее всего, он захочет устроить проверку и опять кого-нибудь пришлет, — разливая коньяк, рассудил журналист.
— Знать бы, когда это случится. А то ведь и до второго пришествия Христа просидеть можно.
