Сэмми тихо подает голос и жалобно скулит, пока Питер еще крепче сжимает в руках свою кружку.
— Но в какой-то момент… Воспоминания стерлись. В одно мгновение. Однажды я проснулся утром и понял, что… Ничего не помню. Не помню, что произошло. Почему мне так плохо. Тело будто бы продолжало помнить. Почему я страдал от сильных болей в животе. Внутри все сжималось. А в голове стало пусто. Я… Я был в замешательстве. Мне по-прежнему было очень страшно, но я уже не понимал почему. Не понимал, как выразить свою боль. Как объяснить свое состояние. Это… Это было так странно… Так страшно… Я… Я точно знал, что со мной что-то произошло, но что… Не знал.
— Значит, именно в этот момент твоя психика и заблокировала те воспоминания, чтобы тебя защитить, — заключает Хелен.
— Наверное… Хотя легче мне от этого не ставилось. Ведь издевательства продолжались. Мать не любила, взрослые презирали, дети были жестоки… Даже дворовые собаки меня избегали. Рядом никого не было. Хотя я так хотел кому-то пожаловаться. Единственный человек, которому я мог обо всем этом рассказать, – это я сам. Поэтому… В какой-то момент я начал представлять рядом с собой самого себя. Но более уверенного, решительного и сильного. Создал себе друга… Друга, с которым разговаривал обо всем на свете часами. Которого я назвал… Теодором…
— А почему Теодором? — слегка хмурится Терренс. — Ты что… Знал, что это твое имя при рождении?
— Нет, я не знал. Но я частенько слышал это имя от матери. Она часто упоминала какого-то Теодора. А когда я пытался узнать, кто это такой, то она отказывалась отвечать. Так, лишь пару раз во время пьянки Корнелия заявила, что это мое настоящее имя. Мол, никакой я не Питер. И… Почему я назвал воображаемого друга Теодором? Потому что это имя не ассоциировалось у меня ни с чем плохим. Оно вообще ни о чем мне не напоминало! Все имена, которые я тогда знал, были связаны с теми людьми, что меня ненавидели и унижали. Вот я и начал называть своего друга Тео… Теодором…
— Понимаем… — кивает Эдвард.
— Поначалу Теодор просто был рядом и молчал. Просто слушал. А потом он начал мне отвечать. Упоминать все то, что было у меня на уме, но то, в чем я боялся себе признаться. Он говорил вслух о всех моих тайных желаниях. О том, как я хочу отомстить всем за свои страдания. Бывали случаи, когда меня унижали, а Тео подговаривал меня сделать им гадость. Но я боялся. Боялся с ними связываться. Боялся еще больше разозлить людей, которые упрекали меня в чем-то, что я уже не мог вспомнить.
— Значит, Теодор… — задумчиво произносит Даниэль. — Был не галлюцинацией? Это был просто воображаемый друг?
— Который был причиной, почему я не рехнулся и хоть как-то мог выживать в этом мире. Мне становилось немного легче, когда я выговаривался Теодору и жаловался ему на несправедливость мира. Когда он подбадривал меня и пытался убедить в том, что я могу быть сильным. Но… Хоть он и был моим другом, иногда Тео действовал как враг. Он говорил гадости про людей, подстрекал к противоправным действиям, убеждал, что этот мир заслуживает моей мести. Что нельзя проявлять пощады и сострадания. Впрочем… Мне было все равно… Самое главное – что хоть кто-то меня слышал. Что хоть кто-то не плевал на мои чувства с высокой башни. Кто крепко обнимал, когда рядом никого не было. Тео не просто жил в моей голове. Я воспринимал его как человека, который на самом деле существует. Как своего потерянного близнеца, который понимал меня как никто другой.
— А кто-то знал, что ты разговариваешь с воображаемым другом? — спрашивает Наталия.
— Да практически все! Меня неоднократно ловили на том, как я разговариваю, как им казалось, сам с собой. Думали, что у меня едет крыша. Что меня надо поместить в психушку. Мол, ненормально смотреть куда-то в сторону, что-то рассказывать, смеяться и обнимать то, чего нет. Они снова обесценивали мои чувства и потребности. Снова выставляли меня чудаком. Наверное, и вы замечали за мной подобное. Я в этом не сомневаюсь.
— Было такое, — кивает Даниэль.
— Из-за этого всего я все больше замыкался в себе и… Проводил все свое время с Теодором. Который, к сожалению, не мог защитить меня, когда я встречался со своими обидчиками. Только лишь говорил мне врезать одному, толкнуть другого, сказать что-то третьему… И это никогда не заканчивалось ничем хорошим.
— В такой ситуации только и оставалось придумывать свой маленький мирок и прятаться в нем вместе с воображаемым другом, который всегда поддержит и утешит, — пожимает плечами Анна. — Который уж точно не уйдет со словами: «Отвали, мне некогда!».
— Можно сказать, именно благодаря Теодору я… Не то чтобы смирился… Скорее, научился не обращать внимание на сигналы, которые мне подавало тело. Не задаваться вопросом, почему я перестал доверять людям, начал бояться мужиков и завел себе воображаемого друга. Жизнь, конечно, лучше не становилась, но… У меня были какие-никакие силы жить и терпеть весь этот ужас.
Питер делает глоток из своей кружки.
— Правда потом меня снова начали насиловать. Уже в подростковом возрасте. Мне было лет четырнадцать, когда группа отморозков из школы поймала меня где-то на улице, вырубила ударом по голове, вывезла за город и привязала к дереву. Они долго надо мной издевались, пока один из них не спустил штаны и… Не сделал то же, что и Гаррет. Параллельно к нему присоединились и другие. И парни, и девки. Они имели меня все вместе. Одновременно. Я кричал, умолял, пытался вырваться. Но это было бесполезно. У меня были связаны руки, а они словно оглохли. Боль в животе, которую я всегда списывал на тухлую просрочку, вернулась и мучила меня с еще большей силой. Предпосылок для нее не было, но я буквально скручивался от того, насколько мне было больно.
Питер бросает короткий взгляд в сторону окна, когда на улице раздается оглушительный раскат грома.
— А когда все закончились… То тоже заставили молчать и пригрозили убить, если я скажу хоть слово. И в этот раз я уже не стал ничего говорить. Понял, что это бесполезно. Подумал, что мне опять никто не поверит. Все опять выставят меня жертвой. Так что и это изнасилование сошло гадам с рук. Как и все те, что были после него. После того как всей школе стало известно о том, что произошло, ко мне буквально выстроилась очередь. Все хотели причинить мне боль. Все меня имели как… Как какую-то гребаную проститутку…
44.3
— Господи, какой ужас… — с широко распахнутыми глазами прикрывает рот рукой Хелен.
— После этого я окончательно разочаровался в мире и внушил себе мысль, что хороших людей в нем нет и не будет. С недоверием к людям росло и мое желание отомстить и причинить кому-то боль в ответ. Но опять же мешала трусость. Из-за которой я… Как бы наказывал себя, оставляя глубокие порезы на руках и находя другие способы причинить себе вред. Даже если я мечтал убить всех этих тварей, мне не хватало смелости. Башка у меня еще хоть как-то соображала. Я понимал, что после всего этого последуют ужасные последствия. Что на мою сторону никто вставать не будет. Что никто не будет стоять за меня горой и с кем-то договариваться. Что при малейшей провинности я тотчас пойду в тюрьму. А я туда совсем не хотел. Знал, что на зоне гниды еще хуже, чем в том районе.
Сэмми в этот момент жалобно подает голос.
— Меня злило собственное бессилие. Злило то, что я ничего не могу сделать, пока эти твари делают все что им взбредет в голову. Что они расклеивают по всей школе фотографии, на которых меня имеют во все дырки. Передают из рук в руки кассету с порочащей мое имя видеозаписью, которую каждый множил на кучу копий. А поскольку Интернет в то время уже активно развивался, то наверняка они слили эти «шедевры» на какой-нибудь порно сайт, где надо мной потешаются всякие извращенцы, мечтающие о том, как бы они надругались надо мной таким же образом.
— Прости за очень нескромный вопрос, приятель, а ты вообще нормально себя чувствовал, когда у тебя впервые в жизни был секс с той девчонкой из школы? — осторожно спрашивает Даниэль. — Ну той… Которая тебя потом унизила, сказав, что просто с кем-то там поспорила.
