— Кстати, а что произошло с тем мужиком, который так над тобой надругался? — спрашивает Терренс. — Он еще жив? Или уже откинул копыта?
— Когда я только уехал из того района, он еще был жив. Вполне себе здоровенький и бодренький. Как будто ни одна хворь его не брала.
— Как говорится, дерьмо не тонет.
— Хотя некоторое время назад я ездил в тот район и поговорил там с одной женщиной, которая рассказала мне, что Гаррет несколько лет назад умер при ужасных обстоятельствах. Насколько мне известно, его переехал поезд, когда он переходил через рельсы и был под какой-то херней: то алкоголь, то ли наркотики, то ли все вместе. Он получил кучу несовместимых с жизнью травм. Пострадал половой орган, который просто разорвало на куски. Да и позвоночник был сломан. Даже если бы Гаррет как-то и выжил, то это был бы уже нежилец.
— Да ладно?! — широко распахивает глаза Эдвард.
— Это были слова его сына, который занимался похоронами этого человека и получил на руки заключение о причине смерти, где все подробно написали.
— Так этому мудаку и надо! — хмуро бросает Даниэль. — Лучшего наказания для этого сраного педофила и не придумаешь! И сдох, и яйца разорвало на хер!
— Когда я разговаривал со своей соседкой, то еще не помнил про Гаррета. Но теперь, зная о нем и его смерти, мне так или иначе стало легче.
— Эй, а когда ты ездил в свои родные места? — переспрашивает Хелен. — И зачем?
— Да вот перед встречей с парнями в кафе! Это было совершенно спонтанное решение. Просто сел в тачку и поехал туда. Прогулялся там, увидел, насколько все запущено… Увидел несколько алкашей и наркоманов… Среди них были некоторые мои сверстники, которые меня, однако, не узнали. Но которые плотно подсели на иглу и бухло. И нашел свой дом, который совсем зарос грязью и паутиной. В мое отсутствие мать успела ненадолго вернуться туда и стырить парочку вещей. Которые она наверняка продала ради бутылки спиртного. А потом она снова пропала. Как мне сказала та самая женщина, которая меня сначала не узнала, и думала, что я воришка.
— А что хоть за женщина?
— Да соседка моя! Бриттани Лайонс. Жила через несколько домов от меня. Я был уверен, что она уже умерла, ибо ей уже и так было очень много лет. А она до сих пор жива и ей уже девяносто пять. Женщина хорошая, иногда я прибегал к ней на ночевку, когда у моей матери была белая горячка. И приходил к ней, когда болел. Хотел просто попросить какое-нибудь лекарство, ибо сам не мог позволить себе купить его, но это заканчивалось тем, что она выхаживала меня до полного выздоровления. Она, конечно, могла предпринять скромные попытки меня защитить, но ее никто не слушал. А Бриттани и не хотела ни с кем ругаться. Решила, что лучше будет помалкивать и заниматься своими делами. Да и у нее есть дочь, которая несколько раз пыталась забрать свою мать в город, где она так и не смогла освоиться. Так что ее еще и периодически не бывало в том районе.
— Может, она рассказала что-то интересное? — спрашивает Анна.
— Да нет… Сказала, что все потихоньку помирают. Там и правда осталось не так уж много людей. Дома загнивают и пустеют, а на сам район власти явно уже давно забили. Он словно клеймо, про которое все стараются не вспоминать. А кто хотел – уже давно смотался из того места и начал жизнь с чистого листа.
— И все?
— Все. Я немного рассказывал ей про свою жизнь. Как устроился после того, как уехал оттуда. Обсудил ситуацию с Маркусом, узнал, что ее дочь была подругой Джулии… У которой хранился дневник этой женщины. Который я забрал с собой и однажды решил почитать.
— Дневник твоей матери? — округляет глаза Наталия.
— Там она в подробностях рассказывает о своей жизни вплоть до самой смерти. Джулия писала не только о детстве, но и о своей жизни с Маркусом. Который в какой-то период стал очень ревнивым и устраивал ей серьезные истерики из-за веры, что она ему изменяет. Она даже порывалась уйти от него, но потом у них все наладилось. А потом Джулия узнала, что ждет ребенка, которого она очень хотела. Уже знала, что назовет его Теодором… Очень его любила… И была готова рожать, даже если она знала, что может умереть от аневризмы аорты. И Джулия как будто чувствовала, что не переживет роды и оставит ребенка отцу. Поэтому она написала письмо, в котором обращалась к своему сыну. То есть, ко мне. Я прочитал его и… Это было очень трогательно. Да и вообще, меня тронуло все то, что написано в дневнике. Потом могу дать вам почитать, если будет интересно.
— Думаешь, она была хорошей женщиной? — интересуется Ракель.
— Судя по тем записям, я думаю, что да. Неуверенная в себе, скромная, в какой-то степени несчастная женщина. Которая никогда не улыбалась на фотографиях, когда позировала с Маркусом.
— И как ее только угораздило влюбиться в такого отморозка, как Маркус? — недоумевает Даниэль.
— По ее словам, она была восхищена тем, как он защищал ее от нападок мальчишек, которые над ней постоянно издевались. Мол, это ее и покорило и заставило взглянуть на него не как на сводного брата, а как на мужчину.
— Погоди, так получается, твоя соседка знала правду? — заключает Анна. — Знала, что Джулия – твоя настоящая мать, а не Корнелия? Знала, что Маркус Лонгботтом – твой отец?
— Знала. Все то время. Но никто не сказал мне об этом ни слова. Хотя как я уже говорил, когда Корнелия перебирала с выпивкой, она все-таки могла оборонить некоторые подозрительные слова. Мол, она меня даже не рожала, на кой черт я забрала у тебя у того мужика, из-за тебя от меня ушел муж, если бы я не принесла тебя домой, у нас все было бы хорошо… Даже упоминала имя Теодора Лонгботтома. Мол, меня на самом деле зовут именно так, а она поменяла мне имя. Правда тогда я вообще не воспринимал эти слова всерьез. Думал, что у нее мозги отсохли от выпивки, а она несет черт знает что. Хотя надо было. Надо было расспросить ее о том, что все это значит. И добиться от нее ответа о том, кто мой отец.
— Она заставляла тебя думать, что твоим отцом был ее муж? — спрашивает Эдвард.
— Нет, она ни разу не назвала его моим отцом – только Джеффри, только своим мужем. Которого она ненавидела за то, что он ее бросил и закрутил роман с какой-то молодухой. Впрочем, я не особо вникал во все эти мелочи. Меня волновало только одно – как выжить в этом гребаном мире. Как жить дальше… Продолжать ли позволять людям втаптывать меня в грязь и резать себя с мыслью, что я заслужил боль. Отомстить им и встать на путь криминала. Или сдаться в этой борьбе и наложить на себя руки.
— Скажи, Питер, а ты раньше уже пытался покончить с собой? — осторожно спрашивает Терренс. — Или в тот день, когда мы с Даниэлем нашли тебя в твоей квартире, был первым?
— Нет, не первым… — качает головой Питер, окинув всех коротким взглядом. — Я уже пытался покончить с собой ранее. Еще ребенком. Когда меня изнасиловал Гаррет. Когда мать обесценила мои страдания и послала меня на хер. Когда люди набросились на меня и заставили встать на колени и извиняться перед этим мужиком за вопиющую клевету. Когда Гаррет сделал это со мной еще пару-тройку раз.
— Я не удивлен, — признается Даниэль.
— Была у нас в районе длинная речка, к которой я однажды прибежал весь в слезах. Долго там сидел и пялился в одну точку. А потом что-то щелкнуло у меня в голове – я же могу со всем этим покончить. Ну и… Прыгнул с мостика… Опустился под воду и… Не стал даже сопротивляться… Вода попадала в уши, в нос, в горло… Дышать было нечем… Так продолжалось недолго. В какой-то момент сознание покинуло меня… Но… В следующий момент я пришел в себя уже на суше. Откашливался водой. Пока надо мной было… Испуганное лицо Корнелии… Это она меня спасла. Она вытащила меня и откачала.
— Ого, неужели у нее недолго проснулись материнские чувства? — удивленно спрашивает Эдвард.
— Возможно… Тем более, тогда она была еще трезвая, не успела бухнуть. Увидела, что я тонул, бросила своих собутыльников и побежала спасать меня.
