— Ты что ее… Тоже изнасиловал?
— Угу… — неуверенно кивает Питер. — В какой-то момент мне осточертело то, что она постоянно надо мной издевалась и смеялась, делая своей грушей для битья. Короче, я не выдержал, запер на замок дверь комнаты своей квартиры, куда она в тот день пришла, чтобы передать кое-какое сообщение Альберта, и набросился на эту девчонку. Зажал ей рот, приставил к горлу что-то острое, что мне удалось найти под рукой, и пригрозил, что убью ее, если она издаст хоть писк. Я не планировал насиловать ее – просто хотел припугнуть. Но поскольку она не собиралась успокаиваться и продолжала поливать меня грязью, я… Раздел ее, завалился на нее и… Сделал дело. Без прелюдий. Сразу же. Только тогда она поняла, что влипла, и начала кричать, плакать и умолять ее отпустить. Но было уже поздно. Я не собирался так просто позволять ей уходить. Она до того меня достала, что я умирал от желания довести начатое до конца. И… Выставил ее за дверь как котенка всю в слезах, полуголую и с растрепанными волосами после того как все закончилось. Ну и шмотки ее тоже полетели за дверь.
— Ты поступал с другими так же, как поступали с тобой, — заключает Ракель.
— Да… И продолжал этим заниматься, потому что мне становилось легче. Легче от того, что я мучил всех этих людей. Да, в какой-то момент я начал понимать, что веду себя ужасно. Но увы, я уже ничего не мог с собой поделать. Не мог остановиться. По крайней мере, потому, что ко мне продолжали относиться как к какому-то дерьму.
— Я помню, что Марти на какое-то время от тебя отстала, — вспоминает Даниэль. — И держалась как можно дальше. А если ей пришлось стоять рядом, то всегда шарахалась.
— Я до сих пор не знаю, рассказала ли она обо всем своим родителям. Но раз они меня не прикончили, значит, эта девчонка испугалась. Испугалась, что я реально ее прикончу, если она раскроет рот. Как я и обещал.
— Такое чувство, будто ты имел любую девчонку, которая вставала у тебя на пути, — отвечает Наталия.
— Не любую. Только всяких наглых и самовлюбленных сучек, которые своим поведением очень напоминали мне Кристину и ее подружек. Серых мышек я никогда не трогал. Да и к нормальным мужикам не прикапывался. Моей целью были только отбитые стервы и бессердечные мудаки. Только на них я отрывался по полной. Только им я причинял такую боль, которую они бы запомнили на всю жизнь.
— А Рэйчел ты случайно не насиловал? — настораживается Даниэль.
— Нет, Рэйчел я не трогал. Хотя не буду отрицать – у меня было такое желание. Просто повалить ее куда-нибудь, спустить штаны и сделать свое дело. Просто так. Но я сумел остановиться по двум причинам. Во-первых, она всегда относилась ко мне хорошо и была очень мила и добра ко мне. Иногда даже защищала, если, например, Марти заходила слишком далеко. Это меня обескуражило и заставило понять – я не хочу ей вредить. Ну а во-вторых, я испугался ее отца. Побоялся, что он подвесит меня за яйца или лично их отрежет. Ты же знаешь, что Альберт за свою дочь был готов разорвать любого. Вон как разнес Терренса, когда он ее отшил. Да, она тогда всем нам приврала, но сам факт – Рэйчел была под надежной защитой своего отца. А я не хотел еще больше проблем, чем у меня было.
— Погодите, а разве эта Марти никогда не давала намеки на то, что она была изнасилована Питером? — недоумевает Анна. — Кто-то должен же был что-то заметить! Должны были быть какие-то подсказки!
— Да, я замечал странности, но тогда сваливал все на то, что они постоянно собачились как кошка с собакой из-за ее наглости и эгоизма, — объясняет Даниэль. — Мне никогда и в голову не приходило, что Питер мог вот так с ней поступить. Наоборот… Я думал, она ему нравится, но он не хотел это признавать.
— Нет! — возражает Питер. — Уж что, но эта сучка мне никогда не нравилась! Она меня только бесила. И тогда Марти получила то, на что напрашивалась.
— Это было очень жестоко с твоей стороны, — отмечает Анна. — Да, она была стервой, но это не давало тебе право вот так с ней поступать.
— Знаю, Анна, я перегнул палку. И я только недавно начал жалеть обо всем этом. О том, что испортил жизнь стольким людям. Это… Это чудо, что никто до сих пор не заявил на меня в полицию. Что меня не арестовали и не вынесли приговор. Чудо, что Марти никто не поверил, когда она все-таки заявила во весь голос, что я ее изнасиловал. Я никак не ожидал этого, но люди начали меня защищать. Даже если я своим поведением оттолкнул практически всех, когда они пытались со мной подружиться. Не знаю… Наверное, помогло то, что в какой-то момент я все-таки взял себя в руки, подошел к каждому, извинился за грубость и попытался как-то загладить вину. Попытался наладить хоть какой-то контакт. Сумел если не подружиться, так хотя бы быть с большей частью в хороших рабочих отношениях.
— Знаешь, я и сам очень удивлен! — восклицает Даниэль. — Ты ведь тогда успел перессориться почти со всеми ребятами в студии просто так. Но даже после такого все неожиданно встали на твою сторону, когда Марти обвинила тебя в изнасиловании, но не смогла никак это доказать. Даже сам Альберт офигел от такого выкрутаса, хотя он тем более никогда не питал к тебе нежных чувств.
— Наверное, Питер рядом с Марти казался всем невинным ангелочком, — предполагает Терренс. — Видно, эта девчонка уже так всех затрахала, что никто и не думал ее защищать. Увидели, что она зашла уже слишком далеко в своем стремлении вознести себя до небес и доказать людям, что она само совершенство.
— И в тот момент мне не было стыдно, что люди меня защищали, — признается Питер. — Я радовался. Радовался, что они, сами того не зная, помогли мне избежать проблем, когда выставили Марти лгуньей и заставили ее извиняться передо мной. Вставать на колени и просить прощения за клевету. Прямо как как-то меня точно так же заставили извиниться перед Гарретом. Наверное… Наверное, это тот момент, которого я все то время ждал где-то на подсознательном уровне. Я мечтал, чтобы моя жертва однажды вот так же валялась у меня в ногах и просила прощения. Мечтал увидеть хоть кого-то на своем месте.
— А до этого подобного не было? — спрашивает Наталия.
— Нет, до этого ни одна моя жертва не вставала передо мной на колени и не извинялась. Марти стала первой. И в тот момент я как будто почувствовал удовлетворение. Почувствовал… Что желание насиловать начало слабеть. Само по себе. Словно… Я добился чего хотел. И я… Отомстил за себя. За всю боль, что пережил. Да, я тогда все еще не помнил, что со мной сделал Гаррет, но из-за случая с Марти у меня в голове произошла какая-то вспышка. Возникло чувство, будто что-то такое уже было. Было какое-то дежавю… Лишь сейчас я понимаю, что действовал в той или иной степени так же, как и тот мужик. Как все те парни и девчонки. Я… Я копировал их поведение. Говорил те же слова. Был в их шкуре. И только в этом случае чувствовал себя хорошо. Я больше не хотел любви и заботы. Я хотел мести и страданий. Для других.
— Надеюсь, ты хотя бы детей не трогал? — неуверенно спрашивает Эдвард. — Не причинял им вред?
— Нет, детей я не трогал. Никогда. Для меня всегда было дикостью то, что взрослый человек может вытворять такие ужасы с беззащитным ребенком. На месте которого был я сам.
— Ну а когда Марти встала перед тобой на колени, ты все еще продолжал это дело? — спрашивает Терренс.
— Начал делать это все реже и реже. Хотя после того дня удовольствия мне это уже не приносило. Скорее, это было дело привычки. Я привык выходить практически каждую ночь на так называемую охоту и выискивать жертв, которым не везло оказываться со мной на одной территории. Днем я никогда не занимался этим – только в темное время и в тех местах, где никто не смог бы мне помешать.
— Ответь, пожалуйста, на один вопрос, который меня очень волнует, — низким голосом неуверенно говорит Хелен. — Ты изнасиловал хоть одну девушку после того, как мы с тобой начали встречаться? Спускал ли ты штаны хоть перед одной?
