На возвышении перед алтарем стоял гроб с покойным. В церкви было настолько холодно, что лицо Коппмейера покрылось тонким слоем инея.
Священник Элиаз Циглер прервал на мгновение свою речь, чтобы наградить опоздавшего укоризненным взглядом, а затем продолжил проповедь. Нос его покраснел, словно спелое яблоко, и Симон предположил, что священник еще с утра успел приложиться к бутылке.
– Андреас Коппмейер был человеком наших кругов, – говорил Циглер елейным голосом. – Ему ведомы были тревоги и страхи каждого из своих прихожан, потому что и сам он тревожился о том же.
Кто-то зарыдал на задних скамьях слева. Симон посмотрел в ту сторону – там сидела толстая экономка Магда и громко сморкалась в грязный платок. Худой пономарь Абрахам Гедлер тоже готов был расплакаться. Он стиснул облатку в ладони, словно пытался отжать из нее воду.
– Но одному лишь Господу ведомо, когда настанет наш час, – продолжал священник. – И нам остается лишь уповать и надеяться на Его милость…
Мысли Симона унеслись прочь. Он думал о Магдалене и ее путешествии. Лишь бы с ней ничего не случилось… От грабителей спасения не было даже на реке, а уж про обратный путь через леса и говорить не стоило. Не следовало Куизлю ее отпускать! Она еще слишком молода для таких поездок, слишком молода и наивна. Не то что Бенедикта, подумал Симон. Она старше Магдалены всего на несколько лет, но повидать успела несравнимо больше. Даже сейчас, несмотря на смерть брата, Бенедикта не утратила своей собранности. Среди гостей лекарь не заметил тех, кто мог бы быть ее родственником. Вероятно, Андреас был ее единственным братом, и детей у Бенедикты тоже, очевидно, не было. Во всяком случае, она о них не говорила. Симон до сих пор разрывался между чувством восхищения и замешательства от столь приятной женщины, которая сначала разговаривала по-французски, а в следующую минуту могла хладнокровно застрелить разбойника. Бенедикта привлекала его и отталкивала одновременно. Лекарь вздохнул, прекрасно зная, что подобное сочетание могло иметь фатальные последствия.
Симон поднял глаза к распятию, откуда на прихожан мудро и милостиво взирал Иисус. Но и он не мог разрешить сомнений лекаря.
– Помолимся.
Призыв священника вырвал Симона из раздумий. Он поднялся вместе со всеми и молитвенно сложил руки.
– Pater noster, qui es in caelis, sanctificetur nomen tuum… [11]
Завершив молитву, Элиаз Циглер устремил взор к Великому Богу Альтенштадта и воздел руки, словно хотел благословить всех собравшихся. И от следующих его слов Симон чуть не подпрыгнул на месте и с трудом усидел на скамейке.
– И познал я от людей мудрость дивную и великую, что не было доныне ни земли, ни выси небесной, ни древа, ни горных утесов, ни прекрасных морей…
Голос священника разносился по сводам базилики, словно говорил сам пророк. Звучала молитва из крипты под часовней в развалинах.
– Чеготы от меня хочешь?!
Судебный секретарь Иоганн Лехнер изумленно уставился на палача и выронил перо, которым только что собрался подписать несколько документов. Губы его тонкой бескровной линией сливались с бледным лицом, зрачки тревожно дергались из стороны в сторону. Из-за бесконечной возни с бумагами и, самое главное, растущего беспокойства за город Лехнер в последнее время почти не спал. Лицо его временами по прозрачности могло посоперничать с переписанным сотню раз пергаментом. Но о его силе духа и настойчивости знали далеко за пределами Шонгау. Знали и опасались.
После визита в тюрьму секретарь вместе с Куизлем и в сопровождении двух часовых поспешил обратно в резиденцию. Он всю дорогу не сбавлял шага, и стражники с трудом за ним поспевали.
Вернувшись наконец в свой кабинет, Лехнер указал палачу на стул и занялся своими бумагами. Лишь через некоторое время он велел Куизлю объяснить суть своего разговора с главарем банды. Когда палач все ему рассказал, на бледных висках у секретаря красными жгутами вздулись вены.
– Разумеется, мы, в назидание остальным, колесуем Шеллера. Ни о чем другом не может идти и речи! – прошипел Лехнер и продолжил изучать документы. – Сегодня же я потребую от совета скорейшей казни.
– Если вы это сделаете, нам никогда не узнать, где Шеллер спрятал награбленное, – сказал палач и вынул трубку.
– Ну так выжми из него. Переломай пальцы, привяжи камни к ногам, подожги щепки под ногтями. Или что там еще, не мне тебя учить.
Куизль покачал головой.
– Шеллер крепкий малый. Не исключено, что он и под пыткой будет молчать. Так зачем тратить время и деньги?
Секретарь метнул на палача злобный взгляд.
– Ну что там такого спрятано? – спросил он. – Несколько гульденов и геллеров да, может, вшивая шуба. Кому это нужно?
Куизль чуть ли не со скучающим видом оглядел кабинет: на столе и по полкам высились стопки нерассмотренных документов. На табуретке стоял нетронутый завтрак Лехнера, кусок белого хлеба и кружка вина. Наконец палач ответил:
– Полагаю, там несколько больше, чем несколько гульденов. Так как Шеллер ограбил другую банду.
– Другую банду? – Лехнер чуть со стула не свалился. – Значит ли это, что там орудует еще и вторая шайка?
Палач принялся неторопливо набивать трубку.
– Слишком много ограблений за последнее время от Пайсенберга до окрестностей Ландсберга. Одной банде тут явно не управиться. Я верю Шеллеру. Позвольте мне выследить остальных, а главаря и его людей я вам, если надо, хоть сегодня могу повесить. Тогда мы выясним, где они спрятали добычу, и в Пфаффенвинкель снова вернется покой.
Лехнер испытующе посмотрел на палача.
– А если я настою на колесовании? – спросил он наконец.
Куизль поджег трубку.
– Тогда можете сами разыскивать своих разбойников. Хотя сомневаюсь, что у вас что-то выйдет. Только я знаю их возможные убежища.
– Ты мне угрожаешь? – Голос Лехнера стал вдруг холоднее январского снега.
Куизль откинулся на стуле и выпустил в потолок колечко дыма.
– Не то чтобы угрожаю. Скажем так… предлагаю сделку.
Лехнер долго не отвечал и лишь барабанил пальцами по столу.
– Что ж, ладно, – сказал наконец секретарь. – Ты поймаешь мне этих разбойников, и тогда Шеллера не колесуют, а повесят. Но прежде он должен сказать, где спрятал награбленное.
– Женщин и детей отпустят, – тихо проговорил палач. – Высечь и запретить появляться в городе. Этого достаточно.
Лехнер вздохнул.
– А как же иначе. Мы же все-таки люди. – Он придвинулся ближе. – Но за это ты сделаешь мне еще одно одолжение.
– Какое?
– Погаси свою проклятую трубку. Этот мерзкий дым тянется прямиком из ада. В Нюрнберге и Мюнхене сие безобразие еще в том году запретили. Если так и дальше пойдет, я тоже обложу курение штрафами. Будешь тогда сам себя пороть.
Палач хмыкнул:
– Как прикажете.
Он погасил трубку большим пальцем и направился к двери.
– И еще, Куизль, – голос секретаря заставил палача остановиться.
– Да?
– Почему ты это делаешь? – спросил Лехнер и недоверчиво посмотрел на Якоба. – За колесование ты получил бы кучу денег. В десять раз больше, чем ты заработаешь виселицей. Что с тобой? Раскис на старости лет, или что-то другое за этим кроется?
Палач пожал плечами.
– Вы бывали на войне? – спросил он в ответ.
Лехнер растерялся.
– Нет, а почему ты спрашиваешь?
– Я уже наслушался, как люди кричат. Лучше уж лекарства буду продавать чуть дороже.
С этими словами палач вышел и захлопнул за собой дверь.
Секретарь вернулся к просмотру документов, но никак не мог сосредоточиться. Никогда ему не понять этого Куизля… Ну да ладно. Он обещал неизвестному посланнику как можно дольше держать палача подальше. А раз есть еще и вторая банда, тем лучше. Это займет время. К тому же Лехнер сберег целых шестнадцать гульденов на колесовании, по два за каждый удар. Не говоря уже о кладе, который неплохо пополнит городскую казну.
