Море стояло тихое, почти гладкое, и от Катиного домика бежала к луне рябая дорожка – золотистая, праздничная, широкая. Наверное, по такой дорожке идут в царство небесное безгрешные души, такие, как бабы Мишин Валерка, как погубленная им Марьяна. Становясь к горизонту все уже и уже, лунная дорожка сходила на нет, терялась в серебристых текучих облачках, похожих издали на райские кущи.
Катя открыла ему дверь, едва он подошел к домику, прижалась к нему покорно, нежно, и он был рад, что не нужно ничего говорить, и целовал ее молча. В ожидании Георгия Катя не зажигала огня, и в каморке стояла сумеречная тьма, и таинственно отсвечивало выходящее к морю окошко, и на потолке шуршали чуть слышно пересохшие портреты передовиков и официальных лиц, карикатуры империалистов, столбцы международной хроники, столбцы внутренней жизни, – Катя еще не оклеила потолок поверх газет белой бумагой, еще не успела.
Георгий плотно прикрыл за собой легкую фанерную дверь, накинул крючок, извинился смущенно, что пришел с пустыми руками.
– Что вы, – улыбнулась она в темноте, – ничего и не надо.
Георгий отметил, что она снова назвала его на «вы», и это взволновало его как-то особенно, он почувствовал свою власть над ней. И теперь уже больше не думал ни о бабе Мише, ни о своей жене, ни о Марьяне, теперь он жил и дышал одной Катей, и ему было покойно и радостно с ней. И не было нужды в словах, и он впервые понял всей кожей, что называется, почувствовал на своей шкуре правоту того, что сказал, что любовь – самая молчаливая из страстей человеческих.
Однако к полуночи Георгий поймал себя на том, что думает о Новом водоводе, и подивился, какая все-таки удивительная скотина человек: только что ничего на свете не было ему нужней и желанней Кати, а вот уже пошли мыслишки вразброд по проторенным будничным колеям и дорожкам…
– О чем ты думаешь? – тотчас спросила Катя.
– Стыдно сказать, но о работе, – искренне отвечал Георгий, – о строительстве Нового водовода. Ты, может, слышала?
– Нет, а что это?
– В городе плохо с водой, вот и тянут новую нитку водовода, надеются, что это решит все проблемы. Ладно, давай-ка лучше поговорим о чем-нибудь другом, – криво усмехнулся Георгий, – а то у нас с тобой разговор, как в производственном романе.
– О чем? – Катя принужденно засмеялась. – Ну о чем?!
– Море такое тихое, – сказал Георгий после паузы, – и от твоего домика такая прелестная лунная дорожка.
– Красиво, – согласилась Катя, – но иногда по ночам страшно. Кто здесь только не шляется…
Она сказала это так буднично, так просто, что Георгий вдруг остро почувствовал, какая у Кати тяжелая, никем не защищенная жизнь.
– Ну, если что, ты мне скажи, – проговорил он неуверенно, – здесь и милиция рядом, наведем порядок…
– Тебе пора, – ласково сказала Катя, целуя его в плечо.
– Пора.
Уходить ему не хотелось, и он лежал на спине, молча уставившись в оклеенный газетами потолок хибарки, перебирая ленивыми пальцами мягкие Катины волосы, гладя ее лицо. Лежал и думал, как он сейчас поднимется и уйдет восвояси, а она останется наедине с этой ночью, за легкой фанерной дверью, сорвать которую не стоит труда любому.
– А садик очень хороший, – взглянув на спящего в кроватке сына, сказала Катя, – и как вам удалось его туда устроить?!
Георгий промолчал. Видимо, она не вполне осознавала его возможности, и он не стал ей их объяснять.
– Ты мне звони, – сказал он на прощанье. – Когда позвонишь?
– Когда скажешь.
– Позвони в понедельник, во второй половине дня. Хорошо?
– Хорошо.
Они поцеловались в дверях мазанки, и Георгий шагнул на волю – легкий, обновленный, победительный, доброжелательный ко всему окружающему его миру. И пошел берегом моря у самой кромки ласкового наката, у тихо шипящих песком, почти плоских приливных волн. Отойдя на приличное расстояние от домика, он присел на корточки, умылся морской водой – на всякий случай, чтобы смыть Катин запах, – вытерся носовым платком и мимо сидящей на перевернутой лодке парочки стал подниматься на железнодорожную насыпь, за которой лежал засыпающий в этот полуночный час город.
Поднявшись на насыпь, к рубиновому огню семафора, он вдруг обнаружил, что забыл у Кати портфель. «А что в портфеле? Кажется, ничего нужного. Тогда пусть остается у нее до понедельника. А если спросит Надя, скажу, что забыл на работе. Хорошая примета, – порадовался Георгий, – значит, я еще вернусь к ней!»
По дороге домой он уже в который раз размышлял на свежую голову, почему Калабухов выбрал себе в преемники именно его? В чем тут дело – только в одной доброй воле и личной симпатии… или есть еще какие-то неведомые ему подводные течения? Дело, видно, решенное, вон уже и Толстяк прибежал услужить с шубкой для Надежды Михайловны. До чего скрытный человек шеф – молодец! И ему, Георгию, надо бы учиться быть таким же – молчанье золото, а даже и золотое слово – серебро.
Надежда Михайловна еще не ложилась, пила чай на кухне. Георгий приготовился к бою местного значения, а жена встретила его улыбкой:
– Ну, как отпраздновали?
– Нормально. Приветы тебе передавали старики! – бодро соврал Георгий.
– На что мне их приветы, – улавливая фальшь в его голосе, усмехнулась Надежда Михайловна, – слава богу, каждый день видимся.
– Ну и что ж, – не сдавался Георгий, – хоть и видитесь, а они все равно передавали. Привет со дня рождения – особый привет!
– Спасибо, – добродушно буркнула Надежда Михайловна…
А Георгию показалось, что она что-то заподозрила, и он поспешил сказать:
– Да, если тебя интересует лисья шубка, позвони Толстяку, он сделает.
– Лисья?! – Глаза Надежды Михайловны испуганно вспыхнули молодым светом. – Наверное, очень дорого…
– Толстяк говорит – по-божески. Шубка индийская и какая-то уцененная, контейнер попал в аварию, вот их и пускают в оборот. Но там все нормально, не думай, что это какая-нибудь рвань…
– Понятно, – обрадовалась Надежда Михайловна. – Чайку не выпьешь?
– Выпью, – с готовностью согласился Георгий и сел за стол.
– А у тебя аппетит – как будто не со дня рождения, а с пахоты, – посмеялась Надежда Михайловна, глядя, как уминает он за обе щеки хлеб с маслом.
– Но ты же знаешь, чем они кормят: капуста – сало, сало – капуста, – парировал Георгий.
И, кажется, она поверила, что он проголодался в гостях у бабы Миши и бабы Маши. Да простят ему старики ложь во спасение! Еще бы ей не поверить, когда все мысли заняты теперь шубкой.
– Ой, Жора, лучше бы ты утром про нее сказал! – вырвалось у Надежды Михайловны. – Спать не буду.
XVI
Не первый год слышали горожане: «Вот вступит в строй Новый водовод, и тогда не то что на втором, а даже на пятом этаже будет в домах вода!» Дело это волновало многих – некоторые любили мыться в ваннах, некоторые мечтали поменяться на другой город, а кому из другого города нужна квартира без воды? Словом, «вопрос стоял так остро», что им занимались многие организации области, одних только крупных начальников было подключено к трубе Нового водовода не меньше двадцати номенклатурных единиц.
Георгий и раньше бывал на трассе Нового водовода, но не один, а с Калабуховым. Сопровождая его и не имея по этому поводу хотя бы незначительных поручений, что меняло существо дела, Георгию нужно было в этих поездках только одно – «не лезть поперек батьки в пекло», и это ему удавалось. В последний раз они были здесь с шефом нынешней весной, тогда Георгий обратил внимание, что добрая половина труб еще не уложена в землю, а через балки, дороги, речки линию еще и не начинали монтировать. Основное внимание уделялось монтажу самой нитки, если можно так назвать трубу диаметром в метр с лишним, – ее сваривали из отдельных прогонов, обматывали специальной изоляцией, смолили, укладывали в траншею. На ровных участках дело спорилось. А там, где были препятствия, их обходили. Проводку трубы через речки, балки, овраги, дороги монтажники оставляли себе «на закуску». Считалось, что сооружение водовода идет форсированными темпами; считалось, что строители перевыполняют план, а на разрывы покуда закрывали глаза, вроде бы их никто и не видел. В ту весеннюю поездку Георгий насчитал таких разрывов на линии двадцать два. Он хотел было сказать об этом шефу, да потом решил, что у того ведь тоже глаза есть, – зачем же учить ученого…
Теперь Георгий насчитал лишь пять разрывов. Но зато какие это были разрывы! Здесь нужно было и рвать скалы, и строить акведуки, и возводить специальные укрепительные сооружения. Каждый разрыв стоял как крепость, которую на ура не возьмешь. Понимая это отлично, монтажники применяли кое-где метод, который по-русски называется: «Лишь бы сдыхать, а там хоть трава не расти!» Так что фактически разрывов было не пять, а гораздо больше.
Молча проехав всю шестидесятикилометровую трассу, на обратном пути Георгий велел Искандеру остановиться у одного из таких форсированных на скорую руку разрывов. Вслед за Георгием вышел из своей белой «Волги» подрядчик, грузно вылез из своей черной начальник Водканалтреста Гвоздюк, высыпали на дорогу из машин и другие сопровождавшие Георгия в поездке начальники различных подразделений. Скоро все они сгрудились за его спиной на берегу маленькой горной речушки.
