Борджиа.
Наконец, следует особо выделить и этнический аспект казни де Орко. Тот был испанцем. Можно было бы предположить, что Макиавелли, который на словах ненавидел чужеземцев, оккупировавших часть Италии, использует это обстоятельство для очередного обличения. Но этого не произошло. Больше того, надо напомнить, что Чезаре Борджиа также был по этническому происхождению испанцем. Это не помешало флорентийцу сделать его одним из героев «Государя».
Если же обратиться к мнению молодого Фридриха об этом отрывке, то оно будет выглядеть следующим образом: «… Цезарь Борджиа никого не наказывал иначе, чем как лютый тиран. Именно он повелел бесчеловечного д’Орко, столь ревностно проводившего его политику, изрубить в куски, чтобы благодаря этому понравиться народу. В нем он наказал орудие своих собственных злодеяний. Тягость бесчеловечности наиболее несносна тогда, когда тиран желает облечь ее в невинность и когда угнетение осуществляется под видом закона»[328]. Эта точка зрения тоже имеет право на существование.
Но вернемся к тому, от чего мы отклонились.
Итак, герцог обрел собственных солдат и разгромил добрую часть тех войск, которые в силу соседства представляли для него угрозу, чем утвердил свое могущество и отчасти обеспечил себе безопасность; теперь на его пути стоял только король Франции: с опозданием заметив свою оплошность, король не потерпел бы дальнейших завоеваний. Поэтому герцог стал высматривать новых союзников и уклончиво вести себя по отношению к Франции – как раз тогда, когда французы предприняли поход на Неаполь против испанцев, осаждавших Гаету. Он задумывал развязаться с Францией, и ему бы это весьма скоро удалось, если бы дольше прожил папа Александр.
Мы имеем здесь дело с тем, что правильнее всего было бы назвать предусмотрительностью государя. Другое дело, что последняя была связана с крайним цинизмом со стороны Борджиа. Правда, Никколо на это ответил бы, что в тех условиях действовать иначе было бы невозможно. Возможно, что из-за видимого одобрения подобного поведения Макиавелли даже у видных ученых XX века имел репутацию «учителя зла»[329]. Впрочем, эта точка зрения немедленно получила своих оппонентов[330].
Попробуем коротко описать действия Чезаре Борджиа, какими они представлялись Макиавелли. Итак, герцог начинает с того, что заключает союз с Орсини и привлекает их на свою сторону для того, чтобы нанести удар по Колонна и мелким властителям в Романье. Успех приводит к нарушению баланса сил между Орсини и Колонна, что становится опасным для Борджиа. Поскольку Чезаре был заинтересован в создании собственных владений, он не стал поддерживать Колонну для восстановления равновесия между двумя влиятельнейшими семействами. Он попросту нанес сокрушающий удар по Орсини и создал собственную армию. Для того, чтобы добиться если не любви, то уважения со стороны своих новых подданных, он прибегнул к жестокому наведению порядка и популистским мерам. После того, как он укрепил свою власть, ему уже не был нужен союзник в лице Франции. Однако для того, чтобы разорвать прежний альянс, ему нужен был новый союзник, который мог бы противостоять французской армии.
Как мы видим, Макиавелли ставит здесь во главу угла соотношение сил и постоянный учет этого фактора. В его изложении герцог кажется выдающимся государственным деятелем, поскольку не только принимает во внимание постоянную смену ситуации, но и сам активно влияет на нее. Есть, правда, и другая сторона вопроса, которую, возможно, сознательно не принимал во внимание автор «Государя». Речь идет о том, что по своей самонадеянности и складу характера и, возможно, по другим причинам Чезаре Борджиа органически не был способен иметь постоянных союзников (выше об этом уже говорилось). В период его активной политической и военной деятельности он имел только одну непременную поддержку – со стороны своего отца. Он не мог постоянно опираться на армию, потому что она состояла либо из разноплеменных наемников, среди которых превалировали выходцы из Романьи, либо вообще почти целиком состояла из французских подданных; он не мог полностью полагаться на население, поскольку был пришельцем, инородным телом в Романье; он не имел ни одного постоянного альянса с другими государями (за исключением того же Александра VI, который был его отцом и покровителем), которых периодически предавал и которым систематически изменял. Впрочем, Макиавелли, как уже говорилось выше, никогда не претендовал на лавры историографа. В данном случае он писал пособие для государя, дорисовывая иллюстрацию к историческим событиям так, как это было ему выгодно.
Таковы были действия герцога, касавшиеся настоящего. Что же до будущего, то главную угрозу для него представлял возможный преемник Александра, который мог бы не только проявить недружественность, но и отнять все то, что герцогу дал Александр. Во избежание этого он задумал четыре меры предосторожности: во-первых, истребить разоренных им правителей вместе с семействами, чтобы не дать новому папе повода выступить в их защиту; во-вторых, расположить к себе римских нобилей, чтобы с их помощью держать в узде будущего преемника Александра; в-третьих, иметь в Коллегии кардиналов как можно больше своих людей; в-четвертых, успеть до смерти папы Александра расширить свои владения настолько, чтобы самостоятельно выдержать первый натиск извне. Когда Александр умер, у герцога было исполнено три части замысла, а четвертая была близка к исполнению. Из разоренных им правителей он умертвил всех, до кого мог добраться, и лишь немногим удалось спастись; римских нобилей он склонил в свою пользу; в Коллегии заручился поддержкой большей части кардиналов. Что же до расширения владений, то, задумав стать властителем Тосканы, он успел захватить Перуджу и Пьомбино и взять под свое покровительство Пизу. К этому времени он мог уже не опасаться Франции – после того, как испанцы окончательно вытеснили французов из Неаполитанского королевства, тем и другим приходилось покупать дружбу герцога, так что еще шаг – и он завладел бы Пизой. После чего тут же сдались бы Сиена и Лукка, отчасти из страха, отчасти назло флорентийцам; и сами флорентийцы оказались бы в безвыходном положении. И все это могло бы произойти еще до конца того года, в который умер папа Александр, и если бы произошло, то герцог обрел бы такое могущество и влияние, что не нуждался бы в ничьем покровительстве и не зависел бы ни от чужого оружия, ни от чужой фортуны, но всецело от собственной доблести и силы. Однако герцог впервые обнажил меч всего за пять лет до смерти отца. И успел упрочить власть лишь над одним государством – Романьей, оставшись на полпути к обладанию другими, зажатый между двумя грозными неприятельскими армиями и смертельно больной.
Скорее всего, речь здесь идет не столько об анализе, сколько
