фортуны[309].
По поводу реплики о том, что Чезаре Борджиа лишился власти после смерти отца, следует вспомнить, что Александр VI и его сын в 1503 г. одновременно жестоко заболели. Поговаривали, что они пытались на пиру у кардинала Орсини дать хозяину яд, однако по ошибке или из-за измены виночерпия выпили его сами[310]. Как бы то ни было, болезнь Чезаре совпала со смертью отца, но не привела к полной утрате власти. Более того, Чезаре принял активное участие в избрании нового папы, взявшего себе имя Пий III. Однако новый понтификат длился менее месяца, после чего понтификом стал Юлий II*, такой же коварный, как Борджиа. Чезаре потерял Романью, пережил затем несколько приключений, бежал в Неаполь, находившийся под властью Испании. Был арестован и выслан в Испанию, где заключен в тюрьму.
Бежал в 1506 г. в Наварру, где стал кондотьером у своего шурина, брата жены. Погиб при осаде замка Виене. Смысл сказанного стоит в том, что даже после смерти Александра VI Чезаре имел шансы успешно продолжить свою политическую карьеру, однако не смог ими воспользоваться.
Рассмотрев образ действий герцога, нетрудно убедиться в том, что он подвел прочное основание под будущее могущество, и я считаю не лишним это обсудить, ибо не мыслю лучшего наставления новому государю. И если все же распорядительность герцога не спасла его от крушения, то в этом повинен не он, а поистине необычайное коварство фортуны.
У Марка Юсима: «Я считаю нелишним обсудить это, потому что не могу дать лучших предписаний новому государю, чем следовать примеру герцога, и если его поступки не принесли ему пользы, то винить его не в чем, ибо он пострадал из-за чрезвычайной и необыкновенной враждебности фортуны».
Здесь и далее Макиавелли явно преувеличивает способности Чезаре Борджиа, что неоднократно было отмечено в литературе[311]. Повторю еще раз, что Никколо в его рассуждениях нужен был герой, который хотя бы теоретически мог бы освободить и, быть может, объединить под своей властью Италию[312]. Как уже говорилось выше, «литературный герой», если угодно. Причем именно в тот временной промежуток, когда жил Макиавелли. Можно, разумеется, снова и снова ссылаться на неожиданную болезнь герцога, помешавшую ему решительно действовать сразу после смерти отца. Но даже если бы он был здоров, то выполнить ту задачу, которую мысленно, возможно, ставил ему флорентийский политолог, едва ли смог бы. Основная проблема состояла в том, что в тот период это было недостижимо – ни политически, ни экономически, ни с военной точки зрения.
Впрочем, есть большие сомнения в том, что Чезаре смог бы вообще удержаться у власти в Романье сколько-нибудь долгое время. Значительная часть его влияния действительно держалась на могуществе его отца – папы Александра VI. И Макиавелли здесь явно преувеличивает влияние его болезни на развитие событий: самые жестокие удары Чезаре получил тогда, когда уже полностью выздоровел. У него начисто отсутствовали союзники – он умудрился прежде предавать практически всех, с кем вступал в альянс, в том числе французов – так что изоляция и поражение было закономерным. Более того, Чезаре Борджиа столкнулся с поистине макиавеллиевским обманом со стороны нового понтифика Юлия II, после чего уже не мог восстановить свое прежнее влияние.
Здесь следует обратить внимание на вроде бы явное противоречие в двух утверждениях Макиавелли. С одной стороны, его тезис заключается в том, что только фортуна позволила Чезаре Борджиа возвыситься, и он закономерно потерял все, что имел, когда она от него отвернулась. С другой стороны, флорентиец настаивает на том, что новый государь должен безусловно следовать примеру герцога, который потерял власть только из-за «чрезвычайной и необыкновенной враждебности» все той же фортуны. Скорее всего, никакого противоречия здесь нет.
Александр VI желал возвысить герцога, своего сына, но предвидел тому немало препятствий и в настоящем, и в будущем. Прежде всего, он знал, что располагает лишь теми владениями, которые подвластны Церкви, но всякой попытке отдать одно из них герцогу воспротивились бы как герцог Миланский, так и венецианцы, которые уже взяли под свое покровительство Фаэнцу и Римини.
По Юсиму: «Перед папой Александром VI, который замыслил возвысить герцога, своего сына, встало множество действительных и ожидаемых препятствий. Во-первых, папа мог его поставить только во главе государства, выкроенного из церковных владений, а посягать на них он опасался, зная, что герцог Миланский и венецианцы будут против этого, ведь Фаэнца и Римини уже находились под покровительством венецианцев».
Здесь Макиавелли начинает обрисовывать расклад сил, который сложился к моменту начала политического возвышения Чезаре Борджиа. Римские папы постоянно сталкивались с тем обстоятельством, что не имели возможности действительно править в собственных владениях. Во многом отсюда военная активность с их стороны, особенно в случаях с современниками Макиавелли Александром VI и Юлием II. Но если первый доверял военное дело своим командующим (самым талантливым из них был как раз Чезаре Борджиа), то второй неожиданно для священника оказался преисполнен воинственным духом и сам участвовал в походах своей армии.
Кроме того, войска в Италии, особенно те, к чьим услугам можно было прибегнуть, сосредоточились в руках людей, опасавшихся усиления папы, то есть Орсини*, Колонна* и их приспешников.
Очень интересный момент – Макиавелли знает, в чем можно было бы упрекнуть последующую политику Чезаре Борджиа, поэтому фактически уже с самого начала анализа объясняет сложность положения, в котором тот оказался. Речь идет о нехватке военных отрядов, которые можно было бы нанять для своих целей. Отсюда последующая зависимость герцога от кондотьеров. Постоянно враждовавшие римские княжеские роды Орсини и Колонна фактически контролировали центр папских владений – Кампанью, Маритиму и Патримоний. Кроме того, их влияние распространялось и на другие территории. Об истории этого противостояния длинной в несколько столетий можно писать книги, но здесь для этого нет места[313].
Таким образом, прежде всего надлежало расстроить сложившийся порядок и посеять смуту среди государств, дабы беспрепятственно овладеть некоторыми из них. Сделать это оказалось легко благодаря тому, что венецианцы, в собственных интересах, призвали в Италию французов, чему папа не только не помешал, но даже содействовал, расторгнув прежний брак короля Людовика.
Фактически Макиавелли говорит здесь о том, что фортуна была благосклонной к Чезаре уже в самом начале его политического предприятия. Кроме того, в этом отрывке легко заметен обычный для автора антивенецианский настрой. Характеристика Макиавелли действий венецианцев отражает, на мой взгляд, прежде всего давние противоречия между Светлейшей и Флоренцией. Иными словами, в своих антивенецианских пассажах автор выступает главным образом как флорентиец. В конкретном случае можно согласиться с
