отрицать не только отдельные его идеи, но и его общий вклад в политическую науку. Относительно недавно, например, высказывалась и такая точка зрения, что из-за неопределенностей и отсутствия морали в его взглядах он не был «глубоким политическим мыслителем, но скорее являлся подлинно проницательным журналистским обозревателем практической политики»[291]. С этой позицией невозможно согласиться. Вообще она и ей подобные высказываются зачастую, как мне кажется, попросту из желания сделать себе имя на отрицании вклада Макиавелли в политическую науку.
Рассматривая данный отрывок «Государя», видишь за построенной сухой схемой и глубину мысли, и проницательность, и афористичность автора. В центре внимания опять же nuovi ordini, новые конституционные уложения (в двух представленных здесь переводах – порядки, преобразования). Это – самое трудное, с чем, по мнению Макиавелли, сталкивается в своей деятельности государственный деятель. Однако в критический момент исторического развития у последнего нет иного выбора, кроме как пойти на их введение.
Ирония ситуации здесь состоит в том, что автор далее начинает убедительно доказывать, что лучше бы государю остеречься от нововведений. По следующим причинам.
Во-первых, общество теряет единство, поскольку распадается на сторонников и противников преобразований.
Во-вторых, государь фактически остается изолированным от общества, потому что не может опереться на поддержку даже заинтересованных в проведении реформ политических групп.
В-третьих, государю гарантирована резкая и активная враждебность противников преобразований.
В-четвертых, опираться на тех, кто мог бы стать защитником реформ, попросту опасно для положения самого государя (в этом случае перевод Муравьевой ближе к итальянскому тексту), хотя, рассуждая логически, угроза власти правителя означает угрозу реформам, проведение которых зависит только от него.
Естественный вывод из этих рассуждений сводится к тому, что государю придется одному и проводить изменения, и противостоять их противникам.
Обратим также внимание на необычную аргументацию отсутствия рвения у тех, кто заинтересован в преобразованиях. Оказывается, ими движет уважение к закону и собственная недоверчивость по отношению к новшествам.
Флорентиец не раз в своей книге предупреждал об опасностях реформ для государя. Последнее не означает в данном случае сугубого консерватизма автора. Просто он действует как политический аналитик или консультант, цель которого состоит в том, чтобы осведомить «клиента» об опасностях, которые ему могут угрожать.
Кроме того, на автора явно действует старая традиция, согласно которой приверженность старине должна цениться куда выше, чем преобразования вообще, и радикальные преобразования в частности. (Карамзин: «… Одна из главных причин неудовольствия россиян на нынешнее правительство есть излишняя любовь его к государственным преобразованиям, которые потрясают основу империи и коих благотворность остается доселе сомнительной»[292]). Что еще важнее, так это одновременное предупреждение Макиавелли новым государям: проводить реформы необходимо, хотя они крайне опасны.
Чтобы основательнее разобраться в этом деле, надо начать с того, самодостаточны ли такие преобразователи или они зависят от поддержки со стороны; иначе говоря, должны ли они для успеха своего начинания упрашивать или могут применить силу. В первом случае они обречены, во втором, то есть если они могут применить силу, им редко грозит неудача.
Здесь могут быть определенные проблемы с пониманием данного отрывка. Макиавелли, видимо, хочет сказать, что существует максима, которая отчасти позволяет заранее определить вероятность успеха преобразований. С этой целью он проводит грань между реформаторами, действующими в одиночку, и реформаторами, опирающимися на сподвижников, в том числе вооруженных. В этом плане нам представляется куда более точным перевод Юсима: «Желая хорошенько вникнуть в этот предмет, следует разобрать, являются ли эти преобразователи самостоятельными или зависят от других, то есть должны ли они для достижения своих целей просить о помощи или могут прибегать к силе. В первом случае будущее им ничего не сулит, и они ничего не добиваются, но если они зависят только от себя и могут принуждать других, тогда в большинстве случаев им ничего не угрожает».
Для комментирования этой идеи необходимо помнить, что на политические рассуждения Макиавелли огромную роль оказал его личный опыт. Ему перед тем, как он занялся государственной деятельностью, пришлось столкнуться с преобразованиями, которые проводил во Флоренции Джироламо Савонарола*, монах, стремившийся реформировать церковь, общество и государство. Автор «Государя» двойственно относился к его деятельности, однако необходимость реформ в современной ему католической церкви и Италии он не отрицал. Безусловно, что Савонарола оказал сильнейшее влияние на взгляды Макиавелли[293], доказав своим поражением необходимость насилия в политике[294]. Отмечу также, что Бернардо Макиавелли, кому Никколо был во многом обязан тем, что получил доступ на государственную службу, не имея титула, принадлежал к антисавонароловскому кружку[295].
Для понимания тезиса относительно необходимости быть готовым прибегнуть к насилию для успеха преобразований следует вспомнить, что автор «Государя» изначально отрицал возможность общественного консенсуса в поддержку реформ или хотя бы крупной политической коалиции, на которую мог бы опереться правитель. В России учет мнения правящего класса существенно сужал свободу рук даже самодержцев. Это Петр I шел напролом. А вот Екатерине II приходилось дозировать свои нововведения. Ее внук Николай I, кстати говоря, так и не смог выполнить свою давнее желание: освободить крестьян с земельными наделами[296].
Вот почему все вооруженные пророки побеждали, а безоружные гибли.
Фразой выше автор был чуть более осторожен в отношении перспектив вооруженных пророков. Как бы то ни было, это одно из самых классических и знаменитых изречений данной книги. Кстати, высказывалось мнение, что Макиавелли все-таки представлял себе возможность чего-то вроде секретного соглашения между агрессивным государем и невооруженным пророком, что могло бы легитимизировать деятельность первого без негативных последствий для второго[297]. Правда, доказать это предположение попросту невозможно. Разумеется, появилась также точка зрения, согласно которой Макиавелли под вооруженным пророком имел в виду скорее знание и интеллект, нежели оружие[298]. Едва ли он на самом деле это имел в виду, однако, будем откровенны, вряд ли бы отказался от такой интерпретации своих слов.
Обратим внимание, что в России ситуация была в несколько иной плоскости, чем ее описывает Макиавелли. В числе пророков или тех, кто может считаться таковыми, были Сергий Радонежский, протопоп Аввакум, старцы, юродивые. Те из них, кто действовал в одной системе с государством, не пострадали. Даже Иван Грозный не карал юродивых. А вот те, кто шли против государства (Аввакум), кончали плохо.
Ибо, в добавление к сказанному, надо иметь в виду, что нрав людей непостоянен и если обратить их в свою веру легко, то удержать в ней трудно. Поэтому надо быть готовым к тому, чтобы, когда вера в народе иссякнет, заставить его поверить силой.
Моисей, Кир, Ромул
