слишком удалена, берут гораздо выше, но не для того, чтобы стрела ушла вверх, а для того, чтобы, зная силу лука, с помощью высокого прицела, попасть в отдаленную цель.
Нельзя сказать, что в данном отрывке Макиавелли откровенно кривит душой. Да, он наверняка догадывался, что ни Франческо Сфорца, ни Чезаре Борджиа, упоминаемые в его книге в позитивном духе, не задумывались над тем, «делать бы жизнь с кого». Однако автору «Государя» дела до этого не было. Он не без основания считал, что его максимы без необходимого исторического обоснования едва ли окажут воздействие на читателя. Поэтому он использует давний прием, ссылаясь на необходимость того, что было нужно ему самому для развития и подтверждения собственных идей.
С другой стороны, «книжник» Макиавелли не мог не быть убежден в благотворности эрудиции и подражания «древним». В этой связи можно вспомнить мнение, что «Государь» – это главным образом собрание практических советов для Джулиано Медичи[262]. Правда, эта точка зрения наталкивается на критику тех, кто считает, что данная позиция попросту повторяет устаревшие работы Паскуале Виллари и не соответствует исторической правде, поскольку не учитывает, что Макиавелли продолжал перерабатывать свой самый известный труд в то время, когда работал над «Рассуждениями»[263]. В рассматриваемом отрывке виден определенный принцип, как бы к нему не относиться. К тому же, если верить собственным словам Макиавелли, адресованным Веттори в процитированном выше письме, то и «Государь» родился отчасти из уважения к былым мыслителям.
Итак, в новых государствах удержать власть бывает легче или труднее в зависимости от того, сколь велика доблесть нового государя. Может показаться, что если частного человека приводит к власти либо доблесть, либо милость судьбы, то они же в равной мере помогут ему преодолеть многие трудности впоследствии. Однако в действительности кто меньше полагался на милость судьбы, тот дольше удерживался у власти. Еще облегчается дело благодаря тому, что новый государь, за неимением других владений, вынужден поселиться в завоеванном.
В переводе Марка Юсима этот отрывок звучит следующим образом: «Итак, я скажу, что новому государю бывает легче или труднее удержать власть в зависимости от того, большей или меньшей доблестью располагает завладевший ею. Сам переход от положения частного лица к сану государя предполагает содействие доблести или фортуны, и наличие каждого из этих двух условий отчасти уменьшает встречающиеся трудности. Тем не менее, тот, кто меньше полагается на фортуну, находится в большей безопасности. Дело также упрощается, когда государь бывает вынужден из-за отсутствия других владений personaliter[264] поселиться в новых».
Очень многозначный отрывок, требующий целого ряда пояснений.
Во-первых, безусловно, Макиавелли здесь имеет в виду не тех, кто завоевал новое владение, образуя таким образом смешанное государство, но тех, кто пришел к власти путем переворота или других сопутствующих причин. Скажем, захватил правление государством, находясь во главе отрядов наемников или при их помощи. Иными словами, речь идет о «новейших» государствах, где новым является все – от подданных до правителя.
Во-вторых, главная поставленная задача – каковы условия удержания власти. Причем ее решение автор прямо связывает с обстоятельствами захвата этой самой власти.
В-третьих, Макиавелли противопоставляет здесь фортуну и virtù, что в дальнейшем станет нормой для данной книги. Как неоднократно было замечено, Макиавелли был в определенной степени непоследователен в употреблении обоих (особенно последнего) терминов[265], однако в данном случае это наблюдение не имеет принципиального значения.
В-четвертых, противопоставление, о котором здесь идет речь, сменяется сразу же допущением, что в пользу государя могут играть одновременно оба фактора. А в принципе Никколо провел изящное различие между политическими случайностями, которыми человек может управлять, и теми, которые оставляют его беспомощным[266].
В-пятых, Макиавелли немедленно отдает приоритет доблести или virtù в деле удержания власти новым государем. Это – кардинальный разрыв с господствовавшими представлениями. Правитель не может полагаться на не зависящий от него фактор, он обязан сам создать основу для своего успешного пребывания у власти. Вообще, как было неоднократно сказано, есть что-то необычное в том, как Макиавелли игнорировал банальные и общепринятые для своего времени понятия и категории[267]. На деле это было не совсем так, что и покажет дальнейший анализ текста, однако это мнение безусловно заслуживает внимания.
В-шестых, пока в книге ни слова о Господе, в руках которого судьба правления, как это считалось в то время. Впрочем, это «упущение» будет «исправлено» уже в следующем абзаце.
В-седьмых, рассматриваемая автором модель имеет «чистый» характер, поскольку государство не является смешанным, а правитель изначально будет находиться в этих, а не других владениях.
Но переходя к тем, кто приобрел власть не милостью судьбы (fortuna – В.Р.), а личной доблестью, как наидостойнейших я назову Моисея, Кира, Тезея и им подобных. И хотя о Моисее нет надобности рассуждать, ибо он был лишь исполнителем воли всевышнего, однако следует преклониться перед той благодатью, которая сделала его достойным собеседовать с Богом. Но обратимся к Киру и прочим завоевателям и основателям царства: их величию нельзя не дивиться, и, как мы видим, дела их и установления не уступают тем, что были внушены Моисею свыше. Обдумывая жизнь и подвиги этих мужей, мы убеждаемся в том, что судьба послала им только случай, то есть снабдила материалом, которому можно было придать любую форму: не явись такой случай, доблесть их угасла бы, не найдя применения; не обладай они доблестью, тщетно явился бы случай.
Последняя фраза в переводе Марка Юсима звучит следующим образом: «Вникая в их жизнь и дела, мы замечаем, что фортуна предоставила им только случай, поставивший их лицом к лицу с материей, которой они могли придать любую форму по своему усмотрению; не представься случай, доблесть духа этих людей угасла бы в безвестности, но не будь этой доблести, случай представился бы напрасно»[268].
Для начала обратим внимание, что Макиавелли в первый раз в своей книге упоминает Бога. Для литературы его времени это было крайне необычно[269]. Очень характерно также, что Макиавелли не считает нужным рассуждать о Моисее, поскольку тот был «попросту» исполнителем воли всевышнего. А вот остальные герои, которые действовали сами, вызывают у автора живейший интерес.
Отметим, однако, одновременно мнение, что в религиозной истории Макиавелли в этой книге интересовали прежде всего Моисей и Савонарола[270]. Следует также подчеркнуть точку зрения, что Макиавелли придал образу Моисея «современные» черты, рассматривая его не как пророка, а как гражданского законодателя и народного лидера. Данный подход предвещал точку зрения Гоббса, согласно которой Моисей
