заговорил:
– Но, может быть, возможно еще не только вернуть вашего супруга, но и обратить блудного сына?
Пардова покачала головою сомнительно.
– Едва ли! Сделаю последнюю попытку. Знаете, я, кажется, готова на какие угодно жертвы для братьев; если б у меня были деньга, я все бы их отдала обществу.
Нелли, вопросительно глядя на умолкшую Катю, несколько сухо заметила:
– Это делает честь вашему усердию.
– Хорошо бы, если бы это было исполнимо, так как многие члены очень, очень нуждаются! – проговорил Петр Павлович особенно благочестиво.
Быстро взглянув на собеседника, хозяйка сказала:
– Но что об этом говорить? Вы знаете, что у меня лично нет ни гроша. Но я боюсь еще одного. Это – болезнь Жозефа (вам, конечно, известно), она все усиливается, и я боюсь…
– Что он не выдержит? Вы, конечно, обращались к врачам?
– Разумеется. Все в руке Божией: если мне суждено овдоветь, это будет испытание, большое испытание, но я его вынесу. Я боюсь худшего. – И она поднесла свой платок к глазам, как бы удерживая слезы. Посетители встревоженно переглянулись, и Петр Павлович произнес ободряюще:
– Мужайтесь, дорогая Екатерина Петровна: для христианки ничего не может быть, что бы ввергало в отчаянье!
– Но чего вы боитесь, милая? – спросила, подвигаясь к хозяйке, Нелли.
Не отнимая платка, та заговорила прерывисто:
– Я боюсь, что, оставаясь в живых, Жозеф будет выключен из числа мыслящих здраво!..
– Вы боитесь за его рассудок?
– Вот именно, я думаю, даже не поврежден ли он слегка уже теперь.
Всколыхнувшись всем бюстом, тетя Нелли воскликнула:
– Бог милостив! Не думайте об этом.
– Рада бы не думать, да приходится.
– И потом не тревожьтесь, мы все устроим и не покинем вас.
Хозяйка даже не благодарила гостей за сочувствие, имея вид очень расстроенный.
Освеживши лицо и надевши скромное платье и шляпу с большим вуалем, Екатерина Петровна готова была уже выйти, как прислуга доложила ей о приходе барышни Дмитревской. Вошедшая тотчас вслед за горничной была бледнее обычного и казалась расстроенной.
– Ах, Катя, ты выходишь, а мне бы так нужно было поговорить с тобою!
– Пожалуйста, Леля, для тебя у меня всегда найдется время.
Хозяйка глянула на крошечные часики с тройной цепью и прибавила деловито:
– До половины шестого, до пяти я к твоим услугам, но чтобы не терять солнца поедем покуда хотя бы в Летний сад, там нам никто не помешает. Или, может быть, ты хочешь чаю?
– Нет, чаю я не хочу, поедем.
Еще на извозчике барышня заговорила:
– Тебя не удивляет, что я обращаюсь не к Соне, не к кому-нибудь другому, а к тебе?
– Нет, разве я тебе не такой же друг?
Леля, прижавши локоть к груди своей соседки, снова начала:
– Ты должна мне помочь и в моем затруднении, и в признании.
– Да, да.
– Ты слышала, может быть, от Сони обо мне и о Сергее Павловиче?
– Очень глухо, но все равно, я понимаю.
Сойдя с извозчика и видя, что девушка ей не продолжает своих признаний, Катя начала, медленно идя по пустынной дорожке сада:
– Ты, Леля, должна сказать мне все, раз ты хочешь от меня помощи.
– Да, не спасенья, а помощи, не святости, а счастья, понимаешь, счастья? Потому я и обратилась к тебе.
Леля села на скамейку и умолкла, прислонившись к плечу Екатерины Петровны, будто сомлела. Тогда та начала исповедь, осторожными перстами касаясь девичьих ран:
– Ты очень любишь его?
– Да, да, да! – горестно воскликнула Леля.
– А он?
– Что он?
– Любит тебя?
– Не знаю, – клоня голову, еле слышно отвечала барышня.
– Как не знаешь, он не говорил тебе, не намекал?
– Намекал.
– Он целовал тебя?
– Нет, не целовал! Нет, нет!
– Но ты чувствуешь, думаешь, что он любит тебя?
– Не знаю, я ничего не знаю, пойми, Катя.
– Леля, ты не сердись, я буду говорить очень определенно, тебе может показаться грубым то, что я скажу, но это потому, что я действительно хочу тебе помочь, а не успокаивать рассужденьями.
– Да, да, это так… говори, говори…
– Я буду спрашивать и говорить, только когда ты не сможешь сама ответить. Чего бы ты хотела? Чтобы он стал твоим, весь твоим, чтобы не томилась ревностью, была уверена и владела им.
Леля, не отвечая, молчала.
– Или это не так? Без ревности, без желанья властвовать ты хочешь только, чтобы он тебя любил и чтобы ты знала это?
– Это похоже, но и это не совсем так.
– Но во всяком случае ты желаешь не только духовного общенья с ним?
– Да, – еле слышно пролепетала девушка.
– Ты веришь мне? – спросила строго старшая собеседница.
– Иначе зачем же бы я тебе говорила все это? Я верю, что ты можешь это сделать, и прошу только захотеть.
Катя вздохнула.
– Ты обижаешь меня, Леля! Неужели ты думаешь, что я могла бы не захотеть тебе пользы? Полно, полно. Ты веришь мне, так вот я тебе говорю – все будет хорошо, все будет, как ты и я хотим!
Она поцеловала все еще склоненную Лелю и встала, будто кончая беседу.
Выйдя к Пантелеймоновскому мосту, она посмотрела на часики, сказав:
– Теперь я тебя покину, завтра утром приду к тебе, нам нужно еще многое обсудить…
Она остановилась, чувствуя, как Леля, опиравшаяся на ее руку, вся затрепетала и выпрямилась как струна. Вытянув вперед руку, барышня вскричала:
– Нет, ничего не будет, ничего не будет!
К Марсовому полю удалялась пролетка, где видно было в полуобороте смуглое лицо Адвентова рядом с широкой и плоской студенческой фуражкой. Пардова, быстро оглядевшись по сторонам, зашептала:
– Тише, тише, Леля, успокойся, завтра я у тебя буду.
Леля только плакала; так плачущую и посадила ее Екатерина Петровна на извозчика, записала номер и, дав отъехать, наняла другого куда-то в Новый переулок. По дороге она несколько раз смотрела на часы и торопила кучера; тем более могло показаться странным, что, доехав до места, она не соскочила, отдавая на ходу деньги, не побежала по лестнице, уже расстегивая пальто, но не спеша расплатилась, вынула листок бумаги и сличила написанный там номер дома с таким же на воротах, сложила вдвое и без того густой вуаль, прошлась раза два до недалекого угла и только тогда уверенно нажала звонок к швейцару соседнего дома. Это был грязноватый подъезд темной гостиницы. Ленивый и плутоватый малый в поддевке вопросительно глядел на посетительницу; она спросила тихо:
– Господин в 37 номер приехали?
– Так точно; они ожидают вас, пожалуйте.
И он побежал вперед по темному коридору с коптящей лампой, стараясь разглядеть сквозь плотную вуаль лицо гостьи. На стук раздалось:
