и не ела. Вернувшийся хозяин с шурином несколько удивился, увидя такое оживленье у себя в доме. Зыков был рыж, косил на один глаз, был суетлив и любезен; в брате же Ольги Ивановны, молча прошедшем во внутренние покои, Иосиф узнал высокого старика, с которым встретил тогда ночью Марину. О деле поговорили мельком; посмотрели иконы и обещали прийти еще раз. Хозяева усиленно приглашали, Марина все молчала, но вышла на лестницу и, остановив Иосифа, сказала:
– Нелегко вам, голубчик! – Видя, что тот не отвечает, она продолжала: – Не отпирайтесь! Мне и самой трудно, а приходите к нам чаще, будет легче и вам, и мне. – Помолчав, она еще сказала: – Спас Сам спасет нас, а я скоро умру. Приходите, Павел Григорьевич.
Лицо и голос ее были спокойны, и сама она мало чем изменилась, но слова звучали убедительностью, не от них зависящей.
Когда они рассказывали Броскину о своем визите и Виктор хвалил Зыкову, Саша молвил:
– Хороша-то она хороша, а все-таки мужа на тот свет спровадила.
– Ее же оправдали, может быть так, подозрение одно. Саша повел глазами и не спеша прибавил: «Поверьте».
VII
Давно уже была куплена «Неопалимая Купина» и продана с барышом дальше, давно уже наступили зимние дни, а Иосиф все ходил к Зыковым, прилепляясь к ним душою, ища, «куда бы голову склонить». И к нему привыкали, не стеснялись; Яков Захарыч поверял ему свои торговые дела, запутанные и не весьма благоприятные; Ольга Ивановна и Феклуша без утайки рассказывали о своих тайных выездах и пирушках, иногда вовлекая и его, молодцы ему жаловались на хозяев и друг на друга, хозяева – на них, и даже высокий старик уже не так строго взглядывал на него и иногда говорил «от божества». Иосиф бывал и в магазине, ходил ко всенощной в моленную, играл в стуколку, пел, пил, скучая, когда долго не бывал в их скромной квартире с половиками и лампадами. Как это ни странно, Марина менее других бывала с Пардовым, не всегда даже выходя из задних комнат. Говорила она мало и слова все обычные, но все большая жалость и грустная нежность сквозили в них и Иосифа тем-то беспокоили. Он и вообще чувствовал себя неспокойно, но старался не думать об этом. Дома он только ночевал, да и то не всегда, Соню даже Бог знает как давно не видел; ходил только к Зыковым, к Броскину да по трактирам. Лицо его опухло и измялось, под сердцем сосало, и временами тревога делалась непереносною. Зима значилась только в календаре, а на деле был дождь, темнота и сырое тепло.
В один особенно сырой и темный день встала Екатерина Петровна, очевидно, с левой нога, – так все сердило ее и раздражало. Впрочем, еще накануне, вернувшись откуда-то, она была на себя не похожа, даже все лицо пошло пятнами; не обедая, она просидела за столом, пока приносили и уносили блюда не тронутыми, не ответила на расспросы горничной о здоровье, написала сколько-то писем, сама их отдала посыльному и заперлась у себя в спальне с десяти часов. Утром встала еще мрачнее, оделась как для выхода, но осталась дома ходить по длинному ряду комнат. Раздавшийся звонок остановил ее прогулку; она не пошла в переднюю, а дождалась, когда сама Леля вошла к ней. Пардова, быстро подойдя к гостье и почти не здороваясь, увлекла ее в дальний угол на диван и сразу заговорила вполголоса:
– Леля, собери все свои силы; я вчера все выяснила; я видела после тебя Сергея Павловича, я не знаю, кто из вас больше любит, но для него тебе должно быть готовой на решительный шаг.
Девушка будто не слушала дальше; вся вспыхнув, она повторяла только:
– Он меня любит! Он меня любит! Может ли это быть?
– Успокойся и слушай дальше: ты должна будешь бежать с ним на время, покуда все не уладится. Ты это сделаешь для него: понимаешь? Я готова вам помочь в этом. Согласна ли ты?
– Да, да! Он меня любит, Боже мой!
– Но, Леля, услуга за услугу: вчера у тебя ничего не было, помнишь? Ничего не произошло.
Леля сразу потухла и, глядя на пристальный Катин взор, повторила: «Ничего не произошло».
– Ничего не произошло. У тебя была я, был Виктор, был Иван Павлович, но ничего не произошло. Виктора вызвала я, не желая принимать его у себя на квартире, мы поговорили, и больше ничего.
– Больше ничего, – как эхо отозвалась слушавшая.
– Леля, я говорю серьезно, – не спуская глаз с гостьи, продолжала Пардова, – вчера ничего не было. Я могу и оставить вас в покое с Сергеем Павловичем: делайте, как знаете.
– Как! нет! нет: что мы можем одни! Вчера ничего не было, – прибавила она с запинкой.
– Помни.
– Помню.
– Кто-то идет, – проговорила Пардова, выходя в переднюю на новый звонок. Долго пробыв там, она вернулась с Егеревым; казалось, он был не тем гостем, для которого Екатерина Петровна надела выходное платье. Входя, они кончали начатый, очевидно, в передней разговор.
– Вы думаете, ничего не выйдет? – спрашивал кавалер.
– Конечно, никто же не видел!
– А Леля?
Катя ничего не ответила, только промолчав, прибавила:
– Меня больше беспокоит, что ничего не вышло, чем то, что выйдет.
– Все-таки я не понимаю, как они очутились у Виктора, когда вы их сожгли?
– Он взял их раньше; я вам говорила.
Теперь уже собеседник промолчал. Леля сидела вся красная неподвижно, обеими руками стараясь удержать бьющееся сердце. Почему-то без звонка явился Иосиф, он был в видимом волнении и, наскоро поздоровавшись с гостями, громко сказал жене:
– Катя, мне необходимо поговорить с тобою.
– Подожди, найдем время. Но тот настаивал.
– Меня это слишком тревожит, чтобы откладывать; если можно, сейчас.
Лицо его было вздуто, глаза, блуждая, нехорошо блестели.
Иван Павлович сказал:
– Екатерина Петровна, вы не стесняйтесь; мы с Еленой Ивановной вас подождем.
– Какой вздор! Я знаю, что не к спеху. Иосиф, задыхаясь, проговорил:
– Катя, я тебя прошу сейчас же ответить мне. Но та его перебила, вдруг возвысив голос:
– Это мне надоело! Вы шляетесь Бог знает где, пропадаете дни и ночи и являетесь только, чтобы делать сцены при посторонних.
– Если я не бываю дома, то потому, что мне невозможно терпеть больше! Всякий вправе желать покоя и ласки.
– Ну, и ищите их, где хотите, если дома вам их недостаточно.
– Катя, перестань, прошу тебя, и дай мне полчаса поговорить с тобою.
– Нет.
Леля вступилась было, но тотчас смолкла. Тогда Пардов, обведя глазами стены, сказал:
– Ну, тем лучше: я здесь
