спрошу вас всех, что произошло вчера у Дмитревских?
– Ничего, – быстро ответила Пардова, вскидывая глаза в упор на мужа.
– Ничего?
Усмехнувшись, Катя сказала:
– Я вызвала туда Виктора, не желая его принимать здесь, и говорила с ним; случайно зашел Иван Павлович, дома была только Леля, вот и все.
С несвойственной ему какой-то яростью Иосиф подхватил:
– Вот и все? Ты говоришь, все? А не ты ли хотела силой отнять у Виктора какие-то бумаги, нарочно заманя в мышеловку, и вдвоем чуть не придушили его? Сознайся!
– Выдумка, – спокойно ответила Катя, будто не замечая волнения мужа.
– Вам дали не совсем точные сведения, – заметил и Егерев.
Тогда Иосиф бросился к Леле, все сидевшей на диване, и, опустясь на пол, отвел ее руки от бьющегося сердца и, задыхаясь, спросил:
– Ты, Леля, ты не солжешь. Развяжи меня, скажи, как было дело, ведь ты была там, ты должна знать.
Леля, смотря в потолок мимо глаз Иосифа, с трудом заговорила:
– Я не знаю, я не помню, я умираю – оставь меня, Жозеф.
– Как не помнишь? Это же было только вчера. Вспомни.
– Катя только говорила с Виктором, больше ничего не было.
– Ты даешь слово?
– Больше ничего не было, – повторила Леля и закрыла глаза.
Не вставая, Иосиф обратился к вошедшей Соне:
– Соня, что делают со мною! Так низко поступив с Виктором, хотят еще его оклеветать, поссорить со мною!
Легкою поступью подойдя к нему, Соня прошептала:
– Не верь. Виктор здесь. Я все знаю, но сам ты, что с тобою, Жозеф?
Иосифа уже начинало ломать и корчить; Екатерина Петровна закричала:
– Кто позволил Виктору приходить сюда? Это дом мой! Я не могу выносить больше! Меня оскорбляют и приходят сюда, только чтобы разыгрывать разные сцены!
Иосиф выкрикивал с хрипом:
– Я сам не могу! Катя! Вернись, не будь зла! Ах, Андрей!..
Он вдруг закричал каким-то не своим, но, казалось, настоящим голосом и с пеной у рта упал совсем на пол. Леля вскочила было, но, не решаясь перешагнуть через бившегося Иосифа, снова опустилась на диван, подбирая ноги. В двери вошел Виктор, и его лицо подергивалось.
Мать закричала:
– Вон! Еще бесноватый! Кто тебя звал? Это прямо сумасшедший дом!
Виктор, подойдя к Екатерине Петровне, вынул бумаги и показал, крепко держа.
– Эти? – спросил он вполголоса.
– Ах, почем я знаю? – вскричала Пардова, все-таки кинув взгляд на листки. Виктор молча стал рвать их на мелкие куски и понес к топящейся печке. Не сразу отворив ее, он выронил два-три куска; Иван Павлович, спешно нагнувшись и посмотрев, сказал: «Они самые». Все молча смотрели, как горела легкая бумага, свертываясь в черные трубки с серыми строчками. Соня расстегивала ворот Иосифу, накрыв лицо его платком. Поднявшись, Виктор прибавил:
– Да, Броскин ждет от тебя денег.
– Он не исполнил своего обещания.
– Он сказал правду, я только сегодня не взял бумаг с собою по его совету.
– Подлец! – прошептала Катя.
– Прощайте, надеюсь, вы меня оставите теперь в покое? – сказал Виктор, берясь за дверную ручку.
– С Богом! – ответила мать.
Соня, молчавшая все время, обратилась к хозяйке:
– Пошлите за доктором, и потом Жозеф не может больше оставаться здесь, вы понимаете?
– Я сама этого не хочу; мне невыносимо.
Соня, глянув на нее, сказала:
– Он переедет пока ко мне, потом подумаем.
Раздался новый звонок; вошли Нелли и Петр Павлович.
Катя молча и горестно указала на лежавшего Иосифа, на Соню около него и склонилась на плечо даме, горько плача. Леля же все смотрела на белый платок, покрывавший лицо лежавшего, одной рукой держась за нога, чтобы они не опустились на пол, другою проводя по лбу, будто обирая невидимую паутину или что вспоминая. Прислуга, не получив ответа на стук, сказала через дверь:
– Барыня, кушать подано.
Но все оставались в прежних позициях.
Часть четвертая
I
Вернувшаяся на этот раз с особенною силою болезнь Иосифа продержала его дольше, чем он и Соня предполагали, соединясь еще с простудою и родом горячки. Так что до самого поста он жил в небольшой квартире своей кузины, что его очень стесняло и откуда он рвался, несмотря на уверения Сони. Наконец она уступила, и Иосиф, не совсем еще оправившийся, переехал к Зыковым, имевшим свободную комнату Феклуши, уехавшей в Москву, хотя и с непоправленным небом. Соня несколько раз заходила к Зыковым, заботясь все, удобно ли и спокойно ли будет там Иосифу. Не совсем, кажется, убедившись в этом, она тем не менее согласилась перевести туда больного, проводя большую часть времени у него. С Ольгой Ивановной Соня как-то сошлась, но Марина держалась в стороне, хотя и ходила часто во время болезни Иосифа в Сонины три маленькие комнатки. Теперь и Соня отделилась ото всех, только изредка и через третьи руки узнавая новости. Новостей было не очень много, но все же были. Леля скрылась куда-то и, прислав письмо из Германии, просила ее не искать и адреса своего не сообщила; уехал и Адвентов; зато вернулся Андрей Фонвизин, но зашел к Иосифу только раз, посидев с полчаса и сказав на прощанье: «Вы не тревожьтесь, все идет так, как нужно», больше не приходил. Говорили, вообще, что он нигде не бывает, кроме как в полку, а все сидит дома и читает духовные старые книга. Но Екатерина Петровна – та везде, где могла, бывала, была деятельна и оживленна, храня оскорбленный и серьезный вид; особенное рвение выказывала к делам Неллина общества, и вообще с тетушкой их стало водой не разлить. Дело о наследстве привелось к окончательному совершению, так что не сегодня, завтра Иосиф мог бы получить его, но другое дело, затеянное уже Екатериною Петровною, тоже быстро шло вперед, хотя ни Соня, ни Пардов не знали точно, в чем оно заключается. Иосиф вообще как-то изменился, ничем не интересовался, все больше лежал, глядя на красный огонь лампадки и часто не отвечая на вопросы; но был тих, не спорил, о жене не вспоминал, или говорил спокойно, петь – тоже не пел. Виктор даже скучать стал, глядя на отчима, а Соня часто взглядывала опасливо на Иосифа, когда он, руки под голову, глядел, не моргая, на старый Спасов оклад.
– Ты что? – спросил он, поймав взор на себе и улыбаясь ласково.
– Я ничего: тебе скучно, Жозеф? Хочешь, я тебе почитаю?
– Почитай, только мне не скучно, хорошо; посиди лучше так.
Когда Марина случайно входила и видела Иосифа в таком положении, она молча и радостно крестилась и неслышно уходила, не выдавая,
