— А! — Заорал он, откинулся назад, но не сдался. Перекатился резко. Я даже такого как-то и не ждал. Сопротивлялся он яростно. Вскочил, все еще держа саблю. А вроде же выронил.
Темляк, хитро, я в темноте и не приметил ремешок, который захлестывал у него запястье. Снижает маневренность, но в бою, от сильного удара оружие не потеряешь. Толково, но не спасет.
Он стоял чуть кособоко, выставил саблю вперед. Слишком далеко, слишком неловко. Дышал тяжело, хлюпал разбитым носом. Глаза слезились, и зрение его, я был в этом уверен, сейчас плыло.
Но младший Салтыков отважно пытался сражаться дальше.
— Бес! Тебе не… Не победить!
Мои люди вокруг уже оттеснили его оставшихся бойцов, разоружали, пленили. Те не пытались сопротивляться. Все уже было для них кончено. Единственная, какая-то безумная надежда, если командир одолеет этого черта, дьявола, того, за кем встают мертвецы и сами бесы перенесли его через московские стены. Уверен, что-то такое было у них сейчас в головах.
— Ну! — Я улыбнулся младшему Салтыкову. — Давай! Побеждай сам.
— Господь! Не оставь меня! Матерь Божья…– Он шагнул влево, вправо. Искал брешь в моей защите. Вновь становился в позицию, готовился биться.
В его словах я не слышал этих сектантских призывов, латинских фраз и прочего иноземного колорита. Отлично. Мозг ему окончательно не промыли, значит, может и на нашу сторону этих двоих перетащить получится. Если хорошенько поработать. Или хотя бы младшего. Старший же совсем злой и дикий. Убийца, как никак — Дмитрия, но, судя по всему, предательством с приличным числом людей, со всей свитой забил. Сыграем, покрутим.
— Нападай. — Я проговорил холодно.
Но младший Салтыков стоял в защитной позиции, молился, хлюпал носом, гундосил.
А, черт с ним, быстро завершу все это.
Шаг, второй, сократил дистанцию — и резкий удар из основной стойки от бедра резко вверх и слева. Противник не ждал такой прыти. Отпрянул. Они здесь вообще не очень понимали, что такое искусство фехтования, и этот человек не был исключением.
Я рубил слева и справа, не особо напрягаясь. Следил, чтобы он не учудил чего-то.
Все мастерство — конные сшибки и резкие, сильные, секущие удары, призванные развалить врага пополам или пробить доспех. Тоже некое мастерство. Но, не для поединка
Младший Салтыков только и делал, что пытался подставить свой клинок в последний момент. Неумело, медленно, неверно. Не спускал, не гасил, и инерция всей своей силой влетала ему в кисть. Рука качалась все сильнее.
Удар еще удар, вот-вот и клинок вылетит.
Я рубил с одной, потом атаковал с другой стороны, просто делал мулинет, раскачивая, раздергивая его защиту. Раз, второй, третий. Сверху осыпал его ударами, изматывал. Выбрал мгновение, когда он был уже на пределе. Резко ушел с траектории и кольнул в бедро, неумело выставленное слишком далеко вперед.
Он взревел. Слезы выступили на его глазах.
— Ты! Дьявол!
Последовала атака, но… Она оказалась слишком глупой, слишком наивной. Глубокий выпад, в который было вложено все. Опять головой вперед воюет. Ему так ее срубили бы уже пару раз. Здесь я уже не мелочился. Отшагнул, крутанулся немного. Занял позицию сбоку, хлестко рубанул по клинку, выбивая его из усталой кисти. А следом пнул противника под колено.
Он рухнул со стоном. Опять попытался перехватить саблю. Но я бросил свою на брусчатку, завис над ним.
Глупо, но надо брать его живым. А имея в руках оружие, есть шанс выбить из него последний дух.
Резко правой схватил его ведущую руку, сжал, крутанул так, чтобы он не смог вновь вернуть себе оружие. Контролировал повисший на запястье клинок. Оттянул в сторону. А левой врезал по голове раз, второй. Потом ребром ладони по шее. Можно было действовать и обухом сабли, но ему и так прилично досталось, а мне он нужен был более или менее бодрый. Чтобы устроить перекрестный допрос.
— А… А…
Он пытался вырваться, но после четвертого удара, пришедшегося в ухо, обмяк, сдался.
Я ловко выхватил бебут, резанул шнур, перехлестывающий его запястье. Клинок выпал, зазвенел о брусчатку. Толкнул ногой в сторону.
Кончено, все кончено.
Поднял свое оружие, уставился на бойцов, крутящих заговорщиков. Улыбнулся криво. Они с уважением и неким трепетом поглядывали на меня. Те, кому еще не приходилось видеть мои опусы в сабельном и рукопашном бое, выглядели прилично так ошарашенными. Но таких оказалось всего человек пять. Основной костяк, что я привел к Спасской башне ночью — это те, кто еще с Воронежа идет со мной. Те, кто видел мой поединок с Франсуа, а там было гораздо больше интереса, красоты и стиля.
А тут так. Ну подрались, ну обезоружил, выбил дух. Рутинная схватка.
— Здоровых в клети! — Начал раздавать приказы. — Раненых, кто выжить может, перевязать и туда же, утром разберемся. Этого…– Я указал на валяющегося под ногами младшего Салтыкова. — Этого в терем. В чувства привести, к допросу подготовить.
Они забегали, а я поднял глаза к надвратной башне, махнул саблей.
— Ура! Наша взяла, собратья! Благодарю за службу.
Я хотел показать тем людям, что мы здесь справились. Все же сверху могло быть не очень понятно, все или еще нет. Но вокруг на мои слова громыхнуло бодрое:
— Ура! Рады стараться! Господарь!
Фили. Ночь. Терем усадьбы Мстиславских.
Феодосия резко проснулась, поднялась на кровати. Ее пробирал какой-то нечеловеческий, идущий из самих глубин ужас. Холодный пот катился градом. Девушку трясло, слезы наворачивались на глаза. Хотелось кричать так сильно, как только можно.
Казалось, что все вернулось.
Весь этот ад, что окружал ее последние недели.
Монастырь, что знала она почти всю свою жизнь, был вполне неплох. Она жалела, что покинула его. Корила себя в том, что хотела свободы. Хотела? Получи. Свобода — это ужас, боль, страх. Лучше уж в стенах, чем в пути. Бесконечном, долгом, сводящем с ума.
Хотя… Свобода ли это — когда не можешь ничего. Даже плакать.
Ведь хорошие невесты не плачут, не грустят, не показывают боль. Они всегда милы и услужливы. Господь, как такое возможно? Как? Почему нужно лгать? Зачем!
Он дернулась, кошмар уходил, но нахлынули воспоминания.
В монастыре к ней относились странно. Не так, как ко всем остальным. Она не считалась монахиней и, сколько себя помнила, была окружена всего двумя служанками. Остальные женщины держались от нее стороной.
Отстраненность и одиночество.
А ей так хотелось, чем старше она становилась, спросить о жизни, что за стенами. Рассказать о своих мыслях. Поделиться, узнать, впитать что-то новое.
Поначалу были редкие прогулки по маленькому дворику. Вышивание, шитье, рассказы о том, что такое быть хорошей женой. Достойной женщиной. Молитвы, их было много в ее жизни. Редкие разговоры с матушкой настоятельницей. Женщиной строгой и грозной, которую Феодосия боялась до дрожи.
Она вообще всего боялась.
Но там, в монастыре, было как-то по-домашнему. Как-то привычно. Тихо, спокойно. Никак. Но не страшно и ужасно. Она привыкла, ведь не знала иной жизни. Да, ей хотелось чего-то. Посмотреть, что же там за стенами. И когда она подросла, то несколько раз за год, в основном летом, ей позволяли в сопровождении служанки выбираться недалеко. Чаще вечером. Она поняла со временем что это делалось для того, чтобы она ни с кем не могла говорить. Только няньки и мать настоятельница. Три человека.
А потом. Потом для нее начался сущий ад.
Она сама корила себя в этом. Ведь она молилась. Каждый раз, каждый вечер, каждое утро просила, чтобы ей дали выбраться наружу из-за каменных стен. Чтобы у нее был муж и она стала для него той самой хорошей женой. Как ее долго и упорно учили.
Слезы накатились на ее глаза.
Это все за ее грехи. Испытания и ужасы пришли не просто так.
